автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

У входа в казарму нас разделили на три взвода и каждым стал командовать отдельный сержант.

Сержанты составили списки личного состава своих подразделений, для сверки с общим списком у старшего лейтенанта, он же старлей, и приступили к обучению новобранцев.

Во всех трёх взводах упорно отрабатывались одни и те же команды:

- Взвод построиться!

- Р-разойдись!

- Взвод строиться!

- Разойдись!

- Взво-од! Стройся!

- Разойдись!

Сильно хотелось есть, но утешала мысль, что нескольких из нас уже послали в столовую — готовить столы к обеду.

И, наконец-то:

- Строиться на обед!

- Шагом… арш!

В отличие от клуба части, куда вело крыльцо из трёх ступеней, в столовую нужно было спускаться на столько же.

В просторном зале стояли два карé длинных белых столов, разделённые центральным проходом; по обе стороны от каждого стола — коричневые лавки из цельной доски для размещения десяти едоков на каждой.

Гладко шлифованный бетонно-мозаичный пол придавал помещению невнятную гулкость, словно в зале ожидания пассажирского вокзала.

Вдоль всей левой стены тянулись две ступени под тремя окнам из внутренних помещений, над общим, обитым жестью, подоконником.

Оконный ряд начинался самым маленьким, запирающимся дверцей-ставенкой, окном в хлеборезку; затем шёл длинный проём окна кухни, где испускали пар широченные цилиндры никелированных котлов для варки обеда, а между ними похаживали пара поваров в солдатских штанах, тапочках на босу ногу и белых куртках с пятнами жира, на голове одного из них был белый матерчатый берет.

Из последнего — тоже длинного и тоже без ставен — окна посудомойки слышался шум горячей воды бьющей в длинные жестяные корыта с грязной посудой.

Дальняя стена напротив входа — глухая; она отделяла столовую от клуба; в правой стене, высоко над полом, вставлены деревянные рамы больших окон.

Расставленные на столах миски пошарпанной белой эмали отмечали места посадки на лавки.

Двадцать алюминиевых ложек были свалены аккуратной грудой в центре стола — каждый выхватит для себя; так же в центре находился порционный черпак и двадцать эмалированных кружек не первой молодости и, на мятом алюминиевом подносе, без малого три буханки серого хлеба формы «кирпичик» нарезанные поперёк — каждому по краюхе.

Повара начали швырять на подоконник у своего окна пятилитровые белые кастрюли, они же бачки, и что-то неразборчиво орать.

Начался первый обед в армейской жизни.

Борщ был красный и горячий, его разливали по мискам черпаком, из бачка-кастрюли принесённой от окна раздатки.

Поскольку миски не меняют то, для получения второго, борщ надо доесть или же сразу отказаться и ждать, когда дежурные принесут бачок с перловой кашей, по кличке «кирзуха».

Если внимательно присмотреться к мелкому кожзаменительному узору голенища кирзовых сапог, начинаешь понимать насколько меткое прозвание дано армейской каше.

Каша была жидкая и тоже горячая.

Компот, разливаемый по кружкам из помятых алюминиевых чайников, оказался не таким уж горячим, но тоже жидким.

Вокруг стоял вокзально-колодезный шум и гам.

Поев, орудия насыщения нужно самому относить к окну посудомойки и там их разложить в соответствующие груды или кучи: по мере их накопления посудомойщик сам всё сбросит в какое-то из корыт, куда бьёт струя горячей воды из крана.

Теперь можно было покинуть столовую и вразброд идти к казарме «учебки», чтоб не пропустить следующую команду «взвод, стройссьь!».

Дальнейший опыт показал, что борща на завтрак и ужин не бывает — те начинаются сразу с «кирзухи», но утром на подносах с хлебом лежат ещё и кубики жёлтого сливочного масла, которое намазываешь на хлеб черенком всё той же алюминиевой ложки.

В случае когда хлеборез поленился делить масло на порции и оно принесено одним куском, его распределяет наиболее авторитетный военнослужащий из оказавшихся за твоим столом, черенком своей алюминиевой ложки.

Общий кусок (либо количество кубиков) масла может стать ощутимо меньше стараниями подошедшего к столу солдата-старослужащего, так же как и количество кускового сахара принесенного к чаю.

Рацион неприхотливый, но выжить можно.

Под осень он ещё более упрощается: на первое — вода с капустой, на второе — капуста без воды, на третье — вода без капусты.

Однако, в «кирзухе» иногда плавали кусочки сала (ведь при части свой свинарник); но ничего кроме сала.

А по праздникам к чаю прилагалось даже по белой булочке-пышке...

Первое время я не мог есть солдатской пищи.

Не то, чтобы брезговал, а просто, как ни старался, не получалось запихивать в себя всё это, почему-то застревало в горле.

В один из обедов, сидевший за столом солдат более старшего призыва, глядя на мои старательные муки, засмеялся и сказал:

- Ничего! Втянешься — будешь хáвать всё подряд.

Он оказался прав; всё дело в том, что в стройбате не едят, а «хáвают».

- Рота хáвать пошла — догоняй!

- А шо за хáвка сегодня?

Как только я перестал есть и начал хáвать — всё встало на свои места, иногда даже брал добавку.

Но это уже потом, потому что «молодому», он же «салага», он же «салабон», который подойдёт к окну раздатки с миской, повар поленится уделить черпак «хáвки», а скорее всего, гаркнет:

- Пошёл на хуй, салабон!

Не потому, что он генетический мизантроп, а просто его тоже шугали и шпыняли, когда он был салагой.

Хотя, может и не послать, ведь исключения везде бывают…

( … за два года срочной службы солдат подымается по армейской иерархической лестнице.

Первые шесть месяцев он — «салага», он же «молодой», он же «салабон».

Последующие полгода — после призыва новых «молодых» — он становится «черпаком».

Год службы позади, ещё два призыва привезены уже после тебя, и ты — «фазан».

Последние полгода над тобою нет старослужащих, ты уже «дед».

И, наконец, министр обороны подписал приказ об увольнении в запас военнослужащих срочной службы призванных, как и ты, два года назад, начинается демобилизация, ты — «дембель»!

Терминология иерархии не столь уж и иероглифична.

«Молодой» стало быть младший; «черпаку» доверяется делёжка хáвки за столом («молодому» это рано, а старшим «за падлó»); «фазан» ушивает хэбэ́ штаны, чтоб в обтяжку были и вообще пижонит; «дед», как противоположность «молодому»; «дембель» — удобопроизносимая аббревиатура «демобилизованного»...

Чтобы пройти эту лестницу, надо прожить два года.

В восемнадцать-двадцать лет такое количество времени кажется вечностью, к тому же, качество времени в армии непредсказуемо: какие-то дни пролетают чуть начавшись, и наоборот — порой, по твоим ощущениям прошла, как минимум, неделя — ан нет! — это всё ещё сегодня.

Второй разновидности времени в армии больше, чем первой...

Всех тяжелее дембелям, допёршим до финиша эту глыбищу в два года — у них каждый час становится вечностью наполненной томлением души, неотвязной тревогой, неверием, что такое возможно...

Солдаты на нижних ступенях лестницы пробуют пришпорить время с помощью карточек-календариков, где на одной стороне все двенадцать месяцев года, а с другой призыв хранить деньги в сберегательных кассах, или летать самолётами Аэрофлота.

Они безжалостно прокалывают каждый прожитый день иголкой насквозь.

Календарик теряет свой лоск и глянец, зато, если посмотреть его на свет, видны аккуратные группки дырочек.

Для календарного иглопрокалывания необходим дисциплинированный ум и недюжинная сила воли.

Ни у одного фазана такого календарика я не видел.

Вечность, она кого угодно образумит и смирит любую гордыню…)


стрелка вверхвверх-скок