автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





У входа в казарму нас разделили на три взвода и каждым стал командовать отдельный сержант. Сержанты составили списки личного состава своих подразделений, для сверки с общим списком у старшего лейтенанта, он же старлей, и приступили к обучению новобранцев.

Во всех трёх взводах упорно отрабатывались одни и те же команды:

— Взвод построиться!

— Р-разойдись!

— Взвод строиться!

— Разойдись!

— Взво-од! Стройся!

— Разойдись!

Сильно хотелось есть, но утешала мысль, что нескольких из нас уже послали в столовую – готовить столы к обеду.

И, наконец-то:

— Строиться на обед!

— Шагом... арш!

В отличие от клуба части, куда вело крыльцо из трёх ступеней, в столовую нужно было спускаться на столько же.

В просторном зале стояли два карé длинных белых столов, разделённые центральным проходом; по обе стороны от каждого стола – коричневые лавки из цельной доски для размещения десяти едоков на каждой.

Гладко шлифованный бетонно-мозаичный пол придавал помещению невнятную гулкость, словно в зале ожидания пассажирского вокзала.

Вдоль всей левой стены тянулись две ступени под тремя окнам из внутренних помещений, над общим, обитым жестью, подоконником.

Оконный ряд начинался самым маленьким из всех – окном в хлеборезку, запертым обитой жестью дверцей-ставенкой. Затем шёл длинный проём окна кухни, где испускали пар широченные цилиндры никелированных котлов для варки обеда, а между ними похаживали пара поваров в солдатских штанах, тапочках на босу ногу и белых куртках с жёлтыми пятнами жира, на голове одного из них был белый матерчатый берет.

Из последнего—тоже длинного и тоже без ставен—окна посудомойки слышался шум горячей воды бьющей из нескольких кранов сразу в длинные жестяные корыта с грудами эмалированных мисок и кружек и ворохами алюминиевых ложек.

Дальняя стена напротив входа—глухая, покрашенная, как и всё вокруг, в практичный траурно-зелёный цвет—отделяла столовую от клуба; в правой стене, высоко над полом тянулась сплошная полоса стекла в деревянных рамах.

Расставленные на столах миски когда-то белой, но давно уж покоцанной эмали отмечали места для посадки на лавках.

Двадцать алюминиевых ложек были свалены компактной кучкой по центру стола в лужицу натёкшей с них воды – каждый выхватит для себя; так же в центре находился порционный черпак и двадцать эмалированных кружек не первой молодости и, на мятом алюминиевом подносе, без малого три буханки серого хлеба формы «кирпичик» нарезанные поперёк – каждому по ломтю.

Повара начали швырять на подоконник под своим окном пятилитровые белые кастрюли, они же бачки, и что-то неразборчиво орать. Начался первый обед в армейской жизни.

Борщ был красный и горячий, его разливали по мискам черпаком, из бачка-кастрюли принесённой от окна раздатки.

Поскольку миски не меняют то, для получения второго, борщ надо доесть или же сразу отказаться и ждать, когда дежурные принесут бачок с перловой кашей, по кличке «кирзуха». (Если внимательно присмотреться к мелкому кожзаменительному узору голенища кирзовых сапог, начинаешь понимать насколько меткое прозвание дано армейской каше.)

Каша была жидкая и тоже горячая.

Компот, разливаемый по кружкам из помятых алюминиевых чайников, оказался не таким уж горячим, но тоже жидким. (Когда по ходу насыщения личного состава вдоль бетона пола прокатывалась вдруг подскакивающая кружка, это означало, что бедная посудина изношена за пределы возможности удерживать в себе налитое, причиной же столь эмоционального швырка являлась старинная тюремная традиция, согласно которой дырявая посуда была уделом пидоров, но об этом позже.)

Вокруг стоял вокзально-колодезный шум и гам.

Поев, орудия насыщения нужно самому относить к окну посудомойки и там их разложить в соответствующие груды или кучи: по мере их накопления посудомойщик сам всё сбросит в какое-то из корыт, под струю обжигающей воды из крана.

Теперь можно было покинуть столовую и вразброд идти к казарме «учебки», чтоб не пропустить следующую команду «взвод, стройссьь!».

Дальнейший опыт армейской жизни показал, что борща на завтрак и ужин не бывает – те начинаются сразу с «кирзухи», но утром помимо подноса с хлебом появляется ещё один с 20-ю крупными кубиками сахара (2.5 х 2.5 х 2.5 см) и таким же количеством кубиков жёлтого сливочного масла тех же размеров, которое намазываешь на хлеб черенком доставшейся тебе алюминиевой ложки.

В случае когда хлеборез поленился делить масло на порции и оно принесено цельным куском, его распределяет наиболее авторитетный военнослужащий из оказавшихся за твоим столом, черенком своей алюминиевой ложки.

Общий кусок (либо количество кубиков) масла может стать ощутимо меньше стараниями приблизившегося к столу солдата, который начал свою службу на год-полтора раньше тебя и теперь подошёл наградиться за свои боевые заслуги. Принесённые к чаю куски сахара тоже не избегали внимания того, или иного ветерана.

Рацион неприхотливый, но позволяющий выжить. Под осень он достигал умиляющей простоты: на первое – вода с капустой, на второе – капуста без воды, на третье – вода без капусты.

В особо удачный день в твоей миске с «кирзухой»  плавал кусочек сала (ведь при части свой свинарник); но ничего кроме сала.

А по праздникам к чаю прилагалось даже по белой булочке-пышке...

Первое время я не мог есть солдатской пищи. Не то, чтобы брезговал, а просто, как ни старался, не получалось запихивать в себя всё это, оно почему-то застревало в горле.

В один из обедов, сидевший за столом солдат более старшего призыва, глядя на мои старательные муки, засмеялся и сказал:

— Ничего! Втянешься – будешь хáвать всё подряд.

Он оказался прав; всё дело в том, что в стройбате не едят, а «хáвают».

— Рота хáвать пошла – догоняй!

— А шо за хáвка сегодня?

Как только я перестал есть и начал хáвать – всё встало на свои места, иногда даже брал добавку. Но это уже потом, потому что «молодому», он же «салага», он же «салабон», который подойдёт к окну раздатки с миской, повар поленится уделить черпак «хáвки», а скорее всего, гаркнет:

— Пошёл на хуй, салабон!

Не потому, что он генетический мизантроп, а просто его тоже шугали и шпыняли, когда он был салагой.

Хотя, может и не послать, ведь исключения везде бывают...

(...за два года срочной службы солдат подымается по армейской иерархической лестнице.

Первые шесть месяцев он – «салага», он же «молодой», он же «салабон».

На последующие полгода, вслед за призывом новых «молодых», он становится «черпаком».

Год службы позади, ещё два призыва привезены уже после тебя, и ты – «фазан».

Последние полгода над тобою нет старослужащих, ты уже сам «дед».

И, наконец, министр обороны подписал приказ об увольнении в запас военнослужащих срочной службы призванных, как и ты, два года назад, начинается демобилизация, ты – «дембель»!

Терминология иерархии не столь уж и иероглифична.

«Молодой» стало быть младший; «черпаку» доверяется делёжка хáвки за столом («молодому» это рано, а старшим «за падлó»); «фазан» ушивает хэбэ́ штаны, чтоб в обтяжку были и вообще пижонит; «дед», как противоположность «молодому»; «дембель» – удобопроизносимая аббревиатура «демобилизованного»...

Чтобы пройти эту лестницу, надо прожить два года.

В восемнадцать-двадцать лет такое количество времени кажется вечностью, к тому же, качество времени в армии не предсказуемо: какие-то дни пролетают чуть начавшись, и наоборот – порой, по твоим ощущениям прошла, как минимум, неделя—ан нет!—это всё ещё сегодня. Второй разновидности времени в армии больше, чем первой...

Всех тяжелее дембелям, допёршим до финиша эту глыбищу в два года – у них каждый час становится вечностью наполненной томлением души, неотвязной тревогой, неверием, что такое вообще возможно...

Солдаты на нижних ступенях лестницы пробуют пришпорить время с помощью карточек-календариков, где на одной стороне все двенадцать месяцев года, а с другой призыв хранить деньги в сберегательных кассах, или летать самолётами Аэрофлота.

Они безжалостно прокалывают каждый прожитый день иголкой насквозь. Календарик теряет свой лоск и глянец, зато, если посмотреть его на свет, видны аккуратные группки дырочек. Для календарного иглопрокалывания необходим дисциплинированный ум и недюжинная сила воли.

Ни у одного фазана такого календарика я не видел. Вечность, она кого угодно образумит и смирит любую гордыню...)


стрелка вверхвверх-скок