автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





А соседняя палата заполнена, там даже есть один из нашего стройбата. Тоже «дед», но русский, зовут Санёк; волосы русые, а правая бровь слизнута плоским шрамом. Он умотал в самоволку на своём тракторе, куда-то там врезался, или перевернулся, пришлось ампутировать обе ноги выше колен.

В столовую он не ходит, ребята ему обед оттуда прямо в палату носят, хотя у него есть костыли и пара высоких протезов рядом с койкой. В журнале «Сельская жизнь» на передней обложке ему понравилась фотография ударницы-комбайнёрши из Ставропольского края, на фоне комбайна и пшеничных колосьев, и он начал писать ей письма. «Здравствуйте, незнакомая Валентина...»

Иногда его навещают водители-сослуживцы из нашей части, после их визитов он орёт песни и скандалит с дежурным по госпиталю, но ему это сходит с рук: всё равно не сегодня-завтра комиссуют.

На втором этаже нашлась библиотека, жаль читать в ней нечего: всего две полки книг, исключительно переводы с китайского, о том как строится социализм в китайской деревне. Печаталось в пятидесятые, до разоблачения культа личности на ХХ-м съезде КПСС; то есть, до того, как Мао-цзе-Дун обиделся за своего корифана Сталина и в обеих великих державах перестали петь:

«Москва – Пекин,
Навеки дружба...

А куда денешься, если читать нечего? Вот и читаешь социалистический реализм в духе Жеминь Жибао...

В соседней палате переполох на весь коридор – комбайнёрша Валентина ответила на письма личным появлением. Села на скамью во дворе под деревом, вся такая смуглянка-молдаванка лет за тридцать; красивая красотой киноактрис из первых советских цветных кинолент про колхозы в казачьих станицах. Красавчик на подхвате, в госпитальной пижаме, приземлился рядом с ней, токует-толкует, что Санёк сейчас выйдет – у него процедура вот-вот закончится.

А Санёк в полуистерике на койке в палате пристёгивает свои протезы; ему помогают натянуть пижамные штаны поверх них и на двух костылях под мышками он неумело волочит своё тело к выходу.

Но Валентина – молодец, минуты три она с ним всё же посидела на скамейке перед входом. Потом всё тот же красавчик на подхвате повёл её по тропинке на выход через пролом в заборе. А Санёк в тот день опять нажрался...

Через пару дней по той же тропинке... Смотрю – не врубаюсь... Не может быть!

Ольга! Точно – она!

Подбежала, мы обнялись, только волосы у неё уже тёмно-рыжие и незнакомые брюки в больших жёлтых цветах. В тот же вечер я в тех самых брюках пошёл с ней в парк на танцплощадку, и к ним в комплект ещё и водолазка в обтяжечку; а на Ольге, конечно, мини-юбка.

На площадке какие-то местные начали вязаться, должно быть, эти жёлтые цветы у меня на штанах их за живое задели, но меня два «черпака» из нашей части опознали и подошли. Один в гражданке, второй в «пэша́», я даже имён их не знаю. Местные врубились, что стройбат гуляет в самоволке, ну, и продёрнули, конечно...

У Ольги в жизни – ворох новостей. Она опять уехала в Феодосию, а там в яслях мест нет. Тогда она с Леночкой на руках пошла в горисполком на приём к председателю, а тот тоже – нет мест, и всё тут; так она Леночку просто на стол ему положила и ушла.

Он до самой лестницы за ней бежал:

— Женщина! Заберите ребёнка!

В общем, нашли место, сейчас за Леночкой её мама смотрит, чтоб она смогла ко мне поехать, вот только по пути в Ставрополь у неё в поезде деньги вытащили.

И моё обручальное кольцо пропало, но это ещё в Конотопе – она ж его на пальце носила, а оно широкое и, когда пелёнки стирала, не заметила как оно в таз соскользнуло; так с мыльной водой и выплеснула в сливную яму.

На следующий день она заняла деньги на обратный путь у стряпухи, что как раз проведывала Резо́, и ушла по той же тропинке к пролому...

Мне сняли гипс с руки и выписали. Я поехал на юго-восточную окраину Ставрополя и от Кольцевого пошёл под высокими деревьями вдоль трассы на Элисту, до развилки на Дёмино.  На грунтовой обочине лежали редкие ярко-жёлтые листья, день был солнечный, но чувствовалось, что уже осень. А где же лето?.

На трассе затормозил один из стройбатовских грузовиков, шофёр гражданский крикнул мне из кабины:

— Домой?

Я ответил, что да, домой, и запрыгнул в кузов, потому что ни с работы, ни из самоволки мы не возвращались в «часть», или в «казарму». Мы возвращались «домой»...

Дома тоже оказалось не без новостей. За время моего отсутствие наше отделение пережило разгул «дедовщины», когда их после отбоя выводили на плац и заставляли ходить «гусиным шагом», в полуприседе. Избивали.

Особо зверствовал Карлуха из второй роты – ему нравилось колоть «молодых» ножом; не вгонял, но покалывал, а сам – шибздик, на полголовы ниже нормального роста. Потом в подвале 50-квартирного Карлуха ломанулся с ножом на Сергея Черненко, он же Серый, из Днепра, но у Серого ещё на зоне наработанные навыки к таким разборкам и он его вырубил.

Карлуха блатовал всего лишь на том основании, что он «дед», но те из «дедов», кто срок мотал и пайку хавал, не писанулись за него против Серого. Так что всё, типа, поутихло, но напряжённость сохранилась.

На волне этой напряжённости какой-то «фазан» ко мне прицепился:

— Ты чё – блатной?

Скажешь «да», так за слова отвечать надо: сколько и по какой статье требовал прокурор и сколько дали, а для меня статьи Уголовного Кодекса такая же закрытая книга, как и формулы органической химии.

Я сказал «нет», он завёл меня в бытовку и начал стричь «под ноль» ручной машинкой – типа, чересчур оброс для «молодого». А мне не жалко, за два года ещё отрастут, только машинка заедала и пару раз дерганула очень больно.

Среди толпы в бытовке был штукатур из третьей роты, который пришёл проведать своих земляков-армян. Он и предложил «фазану»: «давай я докончу», а тот уже и сам не рад, что начал – отдал машинку.

В общем, достригал меня Роберт Закарян, а когда машинка заедала, он говорил «извини». Я уж и забыл, что такие слова бывают...


стрелка вверхвверх-скок