автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





К Ване жена приехала из их деревни под Симферополем.

Тут, как я посмотрю, не стройбат, а клуб женатиков, опять мне за двоих без пересменки.

Жена уехала, Ваня в хэбэ́ переоделся, пришёл в кочегарку – весь такой задумчивый, в печали, за окнами мгла.

А тут и Саша Рудько нарисовался: у него опять насморк и в санчасти ему дали каких-то порошков – ингаляцию делать. Вот он на кухне кружку взял и приплыл с ней в кочегарку, порошки в кружку высыпал бережно, из-под крана кипятком заварил, а сверху накрыл какой-то картонкой, чтоб не сразу остывало.

Сидим с ним за круглым столом, аккуратно о чём-то беседуем; он картонку сдвинет, занюхает, накроет и – дальше беседуем.

А Ваня, который в кочегарке уже всякого насмотрелся, из полутьмы соседнего зала все эти манипуляции просёк и сделал свои поспешные умозаключения.

Решительным шагом подходит к столу и:

— Рудько! Дай и мне!

— Чего дай?

— Ну – это!

И на кружку показывает.

А Рудько ж интеллигент, думает – если у него насморк, так и у других может случиться.

— На.

Ваня картонку сдвинул, пару раз—да, глубоко так!—занюхал, и, смотрю, у него глаза под лоб закатило, причём даже крест-накрест.

А чё? Я поверю: самовнушение – великая сила. Вера горами движет. Вот он поверил, что Рудько тут «голубую фею» вёдрами херячит и у него сейчас галлюцинации начнутся; спасать парня надо.

— Ваня,– говорю,– я тут вчера в столовой с одним татарином из вашего призыва толковал.

— Ну, и чё?

— Да, ни чё, так просто; я ему:—«Друг»,– говорю,– «тебя как звать-то?», а он мне:— «Моя руски не понимай». —«Ну, это ясное дело»,– говорю,– «а служить тебе ещё до хуя?»; так он аж за голову схватился:— «Вуй! Блят!»– говорит. Может это знакомый твой? А, Ваня?

Вобщем, откачал напарника от галлюцинаций, потому что таков закон боевой дружбы: сам пропадай, а товарища выручай...

(...по-моему, ВИА «Орион» предоставлял свои музуслуги безвозмездно, то есть даром. Во всяком случае, не помню, чтоб в разговорах упоминались какие-либо башли за халтуру.

Для нас сама уже возможность вырваться за пределы в/ч 41769, играть танцы для людей одетых в гражданское платье было бесценной платой.

Так что, если угодно, нам платили минутами свободы: время – деньги.

Перепадало ли что-то на уровне командования, то есть замполиту?

Понятия не имею, так что врать не буду...)

В симферопольском призыве пришёл и влился в «Орион» знающий себе цену музыкант – Юра Николаев. Свой прейскурант он изучил на гражданке, работая в ресторане на ритм-гитаре.

Ещё он пел—без особого диапазона, без особой лажи—всё что угодно в рамках традиционных заказов от ресторанных гуляк подогретых парочкой графинчиков водочки.

«Есть вода, холодная вода!
Пейте воду с водкой, господа!..

После третьего графинчика шёл тяжёлый рок:

«...где течёт журча водою Нил,
жил своею жизнью беззаботной
маленький зелёный крокодил!..

А когда клиент целиком созреет, катило сюрреалистическое:

«Цвели дрова и лошади чирикали,
Верблюд из Африки приехал на коньках...

Так что моё присутствие в «Орионе» оправдывалось лишь парой старых номеров, зато выезжавший с нами для надзора прапорщик не мог заложить замполиту, будто я выезжаю с ансамблем просто так.

Ну, а на фиктивную должность звукооператора обычно примазывались не меньше двух чмошников.

Но танцы – дело сезонное, они для новогодних вечеров, а летом, вернее в начале осени, нас пригласили играть только один раз. Вечер танцев на хлебозаводе.

Тот ли это самый, где мы брали подаяние с конвейера, не могу знать. На этот раз я увидал лишь обнесённый запертыми боксами двор да трёхэтажное здание заводоуправления, где и гудели танцы, на втором этаже.

Конечно же, я много танцевал и так очаровал одну из своих партнёрш, что она не кобенясь вышла со мной из зала. По тёмной лестничной клетке мы поднялись на третий этаж, но там перед запертой дверью в коридор распивали вино эти чмошные звукооператоры.

На первом этаже картина почти повторилась, только тут уже её сотрудницы дымили сигаретами.

Я из принципа повлёк её на выход; она покорно вышла во двор.

БЛЯЯЯДЬ!

Голая заасфальтированная площадка залита светом дуговой лампы, ни одного закоулка. Единственное затенённое место – антрацитно чёрная полоска тени от столба, что держит свою лампу над всем двором. Тут я сам себе показался щенком по кличке Тузик, который спёр резиновую грелку, но никак не найдёт места, где б её подрать. Пришлось давать обратный ход...


стрелка вверхвверх-скок