автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Через пару дней в жестяную обивку двери постучал, изъеденными известковым раствором пальцами, штукатур из днепропетровских, Саша Рудько.

Музыкант Александр Рудько. Бас-гитарист, который «на гражданке» работал в областной филармонии.

Так в одиннадцатом военно-строительном отряде началось создание ВИА «Орион» на аппаратуре и инструментах сохранившихся после предыдущих призывов.

Ребята ходили в штаб, говорили с замполитом и Саша Рудько был назначен завклубом части. Однако, он так и не завёл себе «пэша́», а ночевал в казарме второй роты и там же стоял на вечерних проверках.

Он знал нотную грамоту, играл на всём, что подвернётся, научил нас делать распевку «ми-мэ-ма-мо-му» и страдальчески моргал взглядом своих мутновато-голубых глаз на мою певческую лажу.

У него был большой, припухший от постоянных насморков нос, и он картавил.

Но он был Музыкант...

А я начал вести двойную жизнь и после ужина, вместо казармы, отправлялся налево – в клуб, до вечерней проверки.

— Разрешите стать в строй, товарищ старшина?

— А ты чё это опаздываешь, Огольцов?

— Был в клубе.

— И чем это вы, клубники, там занимаетесь?

В строю раздаются подхалимские хаханьки в поддержку намёка.

— Занимаемся сольфеджио, товарищ старшина!

У старшины тупо застывает лицо: он таких слов отродясь не слыхивал.

Хаханьки в строю усиливаются, но уже в обратном направлении.

— Замполит части в курсе, товарищ старшина!

— Встань в строй, сафл... сажл... Ссука!

А в рабочее время я – как все.

Нашу бригаду перебросили на пятиэтажку – её готовят к сдаче. Витя Новиков и Валик Назаренко зазвали меня в пустую квартиру, распить бутылку вина с горлá, забытый кайф. До вечерней проверки всё выветрилось – да и по скольку там было-то на троих?

Проводивший проверку капитан Писак отправил дневального в посудомойку за кружкой, чтобы устроить тест на употребление алкоголя. Продвигаясь вдоль строя, Писак даёт солдатам кружку – дыхнуть, потом вынюхивает её содержимое, двоим уже скомандовал выйти из строя.

Когда он протянул кружку мне, я понял, что мне – пиздец; я выдал сам себя ещё до выдоха тем, что меня сейчас бросает то в жар, то в холод. За бляху он впаял мне пять нарядов, а теперь – полный пиздец.

Нюхнув из кружки, Писак, не глядя мне в глаза, садистски выговаривает:

— Ну, вот, если человек не пил – сразу же видно.

После проверки Витя Стреляный с усмешкой поделился:

— Ты был белее стенки.

Как будто я сам не знаю! Писак, сучара! Что за кошки-мышки?.

И снова выходной, аж не верится.

Вечером показали кино, польский фильм «Анатомия любви» с намёками на эротику.

Может в Польше было больше, но, пока кино досюда докатилось, покромсали кому не лень: начиная от цензуры и до прыщавых киномехаников, что вырезают из лент куски, где только мелькнут в кадре голые титьки; для близких друзей и личного пользования. Кретины.

Утром, стоя в мочеиспускающем строю в сортире, я с печалью встряхнул свой и, застёгиваясь, безмолвно сказал ему среди общего гама:

— Такие дела, кореш. Быть тебе два года всего лишь сливным краном.

На работе мы носилками вытаскивали строительный мусор и лишний грунт из подвала; делали планировку. Все как-то молчаливо тоскливые после вчерашнего фильма.

В перекуре я, от нечего делать, начал доставать Алимошу. Он всё отмалчивался, или кратко посылал, а потом вдруг вскочил и набросился на меня с кулаками. Пришлось отмахиваться как умею, а умею я, прямо скажем – никак.

Тут в подвал зашёл Простомолóтов, крикнул прекратить и мы опять взялись за носилки. Я пару ходок сделал, смотрю, а боль в правой руке не утихает: неудачно ударился большим пальцем об Алимошину татаро-монгольскую рожу.

Наутро кисть вообще распухла и, после развода, помощник фельдшера из санчасти—тот самый из нашего призыва, только уже в «пэша́»—повёз меня в ставропольский военный госпиталь; до города грузовиком с бригадой, а там уже городским транспортом – для солдат проезд бесплатный.

Когда приехали, он сказал мне подождать во дворе, а сам зашёл в какое-то здание. Вокруг так хорошо, густой сад с деревьями жёлтой алычи, жаль аппетита нет – рука, сука, ноет.

Сидя на скамейке возле здания, я заснул. Открываю глаза – круглая морда с длинными кошачьими усами прямо передо мной; я аж дёрнулся, хорошо спинка скамьи удержала.

Глядь, а у котяры капитанские погоны; теперь всё ясно-понятно: увидал, что солдат спит спозаранку и взялся обнюхивать на предмет обнаружения присутствующего алкоголя.

Тут мой сопровождающий вышел, отвёл меня на проверку; оказалось – перелом. Они мне кисть щупают, а я шиплю, как гусак, и второй рукой сам себя по боку хлопаю, словно крылом перебитым. Ладно, говорят, и так срастётся; обмотали мою кисть бинтом, гипсом обмазали и оставили меня в госпитале. Спасибо, Алимоша!

Вот только умываться одной левой рукой неудобно...

Что может быть лучше перелома? Никаких уколов – лежи и жди, пока срастётся. В столовой квадратные столики на четверых обедающих и стулья, а не лавки. И хавка получше, чем у нас, оно и понятно: в госпитале офицерá тоже лечатся.

Конечно, знаков различия тут нет, все пациенты в пижамах, просто офицерские палаты на втором этаже, а для солдат в полуподвальном. Какая разница где спать? Тем более отсюда к столовой ближе, она у нас под боком, в конце коридора.

Госпитализированных не слишком много, в моей палате кроме меня ещё только один, грузин Резо́, а коек четыре.

Чёрные волосы у Резо́ такие длинные, что может зачёсывать их назад, явно «дед». Левую руку он держит плотно прижатой к боку, на память о шефской помощи. Он где-то шофёрил на уборке урожая и там, на полевом стане, стал крутить любовь со стряпухой, а её муж ударил его в спину большим кухонным ножом.

Теперь стряпуха проведывает раненого в госпитале. Они уходят в сад пониже аллеи, а потом Резо приносит алычу в карманах пижамной куртки и предлагает мне угощаться, но мне не хочется...


стрелка вверхвверх-скок