автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Тёмно-синим вечером, после работы, наше отделение собралось у подножия девятиэтажки, но грузовик за нами запаздывал; мы даже вышли ему навстречу, по ту сторону останков лесополосы и ещё метров на сорок.

Рядом тянулся пустой в такую пору тротуар к отдалённому кварталу пятиэтажек. Мы стояли широким кругом на утоптанном снегу: приколы, подначки, хлопки по плечам – обычная оживлённость в конце обычного рабочего дня перед отъездом к обычной хавке в стройбатовской столовой.

Мне надоело слушать сто раз слышанные прибаутки и я медленным шагом пошёл к свету далёкой лампочки на торцевой стене девятиэтажки.

(...один из способов преодолеть тягучесть времени – это поглощение пространства....)

Вот я и топал в темноте, зная, что без меня не уедут, как не уедут и без пары «дедов»-каменщиков, которые в этот момент всё ещё переодевались в девятиэтажке. Вскрики, хохоты и гики товарищей остались за спиной. Я шёл размеренным шагом, думая ни о чём.

(...размышления подобного толка  именуются также «прекраснодушным томлением», это когда ничего конкретно не додумываешь до конца, а всё равно, почему-то, грустно...)

Всё так же медленно вошёл я в останки лесополосы, когда из грустного далёка донёсся приглушённый зов. Что-то позвало меня.

Вернувшись в сейчас-и-здесь, я нехотя оглянулся и увидал борт грузовика, что вовсю гнал задним. Отскочить я не успел, а только лишь начал прыжок, ещё даже не оттолкнувшись толком от дороги.

Именно наклон в направлении будущего прыжка и стал спасением – удар дощатого борта, довершая начатое, отшвырнул меня под дерево, а не на дорогу под вертящееся двускатное колесо.

— Мы тебе столько кричали,– сказал Витя Стреляный уже по пути домой.

Ну, не знаю, я слыхал только один зов, и очень издалека.

Дня два болело правое плечо...

В конце декабря наше отделение перебросили на стоквартирный, точнее, на его начало. Там имелся лишь котлован, глубокий прямоугольный кратер в земле под укладку блоков фундамента, над которым стоял башенный кран на подкрановых путях ограниченной протяжённости. Да, и ещё был обитый жестью вагончик с дверью и двумя окошками.

Перед нами поставили задачу: прорыть траншею под блоки боковой стены здания, которая, как выяснилось, должна проходить на два метра ближе к вагончику. Оказывается, когда рыли котлован, то не учли, что дом будет стоять на водопроводе для целого городского района, однако, вовремя опомнились и было решено передвинуть ещё не начатое здание.

Однако, пока выясняли и прикидывали, пришла зима, ударили морозы и никакая техника не в силах была расширить котлован – замёрзший грунт не поддавался ковшам экскаваторов и потому пригнали нас.

Половина вагончика оказалась набитой новёхонькими лопатами и нам даже выдали неслыханную роскошь – брезентовые рукавицы.

Конечно же, лопатам грунт тоже был не по зубам – тут требовались ломы. И их привезли—целый самосвал—и со звоном свалили у вагончика. Увесистые такие ломы, метра за полтора длиною, вот только, самодельные. На каком-то из местных производств нарезали толстенную арматуру нужной длины, подплющили концы в кузне и с железным брязгом высыпали возле котлована.

Лом должен быть гладким – это ручной инструмент, тогда как арматура сплошь покрыта косыми частыми рубцами, чтоб лучше схватывалась с бетоном, и эти рубцы хоть и заокруглены, продирают любые рукавицы после десятка ударов «ломом» о грунт, и даже на самых заскорузлых и мозолистых ладонях натирают водянки в новых местах.

Но если не мы, то кто же встанет на защиту родины от недоструганных головотяпов и жирножопых соплежуев? Стройбат всё покроет!.

Ветер, как с цепи сорвался, хлещет по лицу завязками отпущенных ушей шапки, но главная его забава  – тащить в своём потоке массу чёрно-серых туч и драть их в клочья о  кабинку башенного крана. Туч столько, что всё вокруг с утра до вечера тонет в глубоких сумерках.

Отогреваемся в вагончике обогреваемом нашим дыханием. Рукавицы давно стёрлись в прах, вместо них ухватываем морозную арматуру тряпками из найденной в вагончике ветоши.

Удар арматурины в грунт отколупывает от него корявый кусочек размером с грецкий орех, потом ещё осколок, потом ещё.

Твой напарник стоит нахохленной спиной к ветру, дожидаясь когда наколешь достаточно, чтоб отгрести промороженную скорлупу и отбросить лопатой, после трёх-четырёх наскрёбанных лопат вы с ним меняетесь орудиями и местами.

Как сказал Витя Стреляный:

«Привезли нас у Ставрóполь —
Землю колупати,
А вона ж така твердá —
В рот її єбати...

(...но у меня есть подозрение, что это не оригинал, а переделка из лагерной частушки эпохи первых пятилеток, сложенная в шахтах Донбасса...)

Впрочем, везде найдётся место наслаждению – о, как сладостна дрёма, сидя на полу вагончика, опёршись спиной на спины товарищей!.

Через три часа долбёжки мы открыли, что немногим глубже полуметра мерзлота переходит в грунт слегка поддающийся штыковой лопате.

Через три дня мы разработали технологию проходки.

Если вырыть шурф метр на метр и глубиной в два метра, а рядом ещё такой же, то их можно соединить штольней пробитой ниже мёрзлого грунта; затем, захлестнуть потолок штольни  стропою башенного крана, продетой из шурфа в шурф, и долбать вдоль краёв мостика мерзлоты до того момента, когда крану хватит сил вырвать цельную глыбищу мёрзлого грунта. Ага, блядь!.

Да, стройбат сделал это! И хотя до конца траншеи ещё многие дни пáхоты, победа будет за нами, мы сломили хребет сумеркам заполярной ночи спустившейся аж до Ставрополя...

Кроме вагончика, от холода можно укрыться в подъезде многоквартирной пятиэтажки по ту сторону котлована. Когда не стоишь на пронизывающем ветру, то и сигарета греет, если найдётся у кого стрельнуть...

Пока я грелся по подъездам, Алимоша и Новиков исследовали прилегающие земли и за пеленою вьюг обнаружили молочную фабрику и хлебозавод; только надо через пару заборов  перелазить.

Они вернулись раздутые, как шары, от засунутых под фуфайки трёхгранных картонных пирамидок с поллитрами молока и от буханок хлеба. С того дня бригада туда отряжает гонца, по очереди; рабочие обоих предприятий в упор не видят как ты загружаешься прямиком с конвейера.

Иногда выходим на улицы просить у прохожих деньги.

— Брат, на бутылку 27 копеек не хватает; выручи, а?

— Сестрёнка, на «Беломор» 11 копеек не дашь? А то уже уши попухли.

Алимоша объяснил мне нюансы. К пенсионерам лучше не обращаться – пустой номер, а то ещё и вякать начнут, и ни в коем случае не просить круглую сумму: вместо 27 он тебе и сам даст, как минимум, 30 копеек; а вместо 11 – «пятнашку».

Зачем нам деньги? Ну, вместо махорки по 9 коп., или «Памира» за 11 коп. можно купить «термоядерный» кубинский «Партогас», или ту же «Приму», но ни в коем случае не индийские Red-And-White с фильтром – кислятина в золотистых фантиках.

И вино, конечно, выпиваем иногда: с устатку, под хлебозаводскую закусь.

Как низко я пал! Побираюсь на улицах! И мне не стыдно?

(...ну, во-первых, в стройбате имелся более точный термин: не «побираться», а «шакалить».

А насчёт стыда я, наверное, извращенец: мне стыднее за обманом отнятый у Вали Писанко цилиндр из ватмана, чем за принятые в ладонь медяки и «десюлики» от прохожих.

Может я, местами, и благородный человек, но, в целом, не испанский гранд – уж это точно...)


стрелка вверхвверх-скок