автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Но потом я всё-таки пришёл к ней домой. Это оказался совсем не тот подъезд, куда я провожал её в первый раз, и пятиэтажка тоже другая.

Когда в прихожей я снял сапоги и спрятал в них свои портянки, чтоб не слишком там воняли, то оказался босым, и даже тапочки не могли скрыть этот факт – прям тебе юродивый, только без метлы.

Дома у неё была ещё мама и дочка трёх лет. Потом её мама вышла с её дочкой в магазин, а мы сели на ковре и она распахнула свой альбом с фотографиями.

И в альбоме, и на ковре она была очень симпатичная, эта «тихая мышка» блондиночка Таня.

Мне стоило лишь протянуть руку, положить на плечо её домашнего халатика и разложить её рядом с альбомом, но я так и не смог. Не знаю что, но что-то меня не пустило.

(...в те недостижимо далёкие времена я ещё не знал, что все мои невзгоды и радости, взлёты, или падения, все мои промахи, все озарения, исходят от той недосягаемой сволочи в непостижимо далёком будущем, которая, растянувшись сейчас в своей палатке, слагает это письмо тебе под шорохи ночного леса и неумолчное журчание бегущей мимо речки Варанда́...)

Потом из магазина вернулась её мама с внучкой и сеткой оранжевых апельсинов...

Дальнейшие наши встречи проходили вне её дома и она начала интересоваться содержанием записей в моём военном билете. Туфта насчёт запертого сейфа не прокатила: она была на два года старше.

Вскоре что-то там в отряде у меня захороводилось, пошёл совсем уж сумбур и мы потеряли друг друга из виду.

Уже перед самым дембелем я заходил к ней, но дверь открыла мама сообщить, что её нет дома.

Я дождался её внизу у подъезда, мы прошли в широкий ночной двор между пятиэтажками и она тихо отдалась мне на столе детской площадки.

Однако, кончил я слишком быстро, куда быстрее, чем в подъезде. Мне это очень не понравилось и я прервал наши с ней отношения, как того и хотел капитан Писак, ведь в уставе внутренней службы чётко определено: «приказ старшего по званию – закон для подчинённых»...

Чем ближе дембель, тем меньше спится.

Куда вы удалились – те блаженные времена, когда я, салага, засыпал едва упав главою на подушку?

А теперь? Проверка прошла, в клуб сходил, прибрёл назад в роту, а сна ни в одном глазу. Вот и собираются вокруг такие же полуночники; лежим на койках кубрика, базарим о том, о сём, или дуры гоняем.

Гнать дуру – значит рассказывать длинную историю, и не обязательно реальную.

(...через много лет из «Архипелага» Солженицына я узнал, что это старинный зэковский обычай времяпрепровождения унаследованный ещё с царских времён, когда в камере представляют вольный пересказ какого-нибудь романа из какого-нибудь Диккенса, расцвеченный деталями современной повседневности.

Только тогда вместо «гонять дуру», говорили «тискать роман»...)

Когда очередь дошла до меня, я погнал роман возмездия о двух юных влюблённых и жестоком бароне из замка на холме, который заточил юношу в подземелье и у него на глазах делал из девушки секс-рабыню, до того момента, пока юноша, спустя месяц, расшатал-таки забитый в стену «ёрш», на котором крепилась его цепь, чтоб расплатиться за хлеб-соль и прочее гостеприимство.

(...к Диккенсу это не имеет никакого отношения, гоняя эту дуру, я, через закрытые глаза, видел полупрозрачную блузку Мишель Мерсье из первой серии «Анжелики».

Но тут возникает вопрос: если я отдал барону мою Мишель на целый месяц, чтоб он ею пользовался совместно со своим волкодавом и различными предметами средневековой утвари и инвентаря, а сам, по ходу этих актов, дёргался и рвался на своей цепи, чтоб, типа, расшатать крепление, но всё же в такт происходящему, то, может быть, я – извращенец?

Конечно, этот вопрос возникнет не у слушателей в ночной казарме, а у меня, и не сразу, а потом, но всё-таки...)

В момент детальной разборки барона на составные части, которая велась с неимоверно изуверской методичностью рядом с безмолвным трупом свежезадушенного голыми руками волкодава, Хмель вдруг вскрикнул:

— Дневальный!

От тумбочки в конце прохода пришёл дневальный и Хмель пояснил ему причину зова:

— Он уже заебал свои храпом – ебани́ суку в лобе́шник, пусть упокоится на хуй.

— Кто?

— Вон тот салага через два кубрика.

Дневальный склонился над нарушителем покоя, прислушался к сонному дыханию:

— Не, вроде не этот.

В разговор включился Лёлик:

— Ну, всё равно ебани́ – какая в хуй разница?!.

(...и по ныне слеза восхищённого преклонения пред глубочайшей мудростью этих слов  туманит мой взор:

«всё равно ебани́ – какая в хуй разница?!»

Вот оно! Вот истинная квинтэссенция уставных и прочих отношений! Вот где залог боевой выучки, боеготовности и боеспособности армии... хотелось бы сказать – Советской, ушедшей в небытие... но кто нынче верит в Дедов-Морозов?..)

Солдат-дембель живёт в постоянном, неизбывном напряжении. Непонятное, беспочвенно тревожное состояние души лишает его сна, аппетита, способности соизмерять свои действия с требованиями элементарной логики и здравого смысла.

Каждое утро твои однопризывники выстраиваются на разводе целыми группами лицом к построению и, после краткого напутствия от замполита или начштаба, идут к КПП, за ворота, на дембель.

А я когда же?!. И чем заполнить ещё и этот день тягостного, нескончаемого ожидания?.

Промаявшись часов до трёх в расположении части, я сел в кабину УАЗа-хлебовозки, чтобы поехать в Ставрополь. В крытый брезентом кузов забрался ещё Лёлик и кто-то из его кентов, тоже в самоволку.

Мы выехали через КПП и погнали по мокрому после недавней грозы шоссе. Асфальт по краям полуразбитого шоссе был крепко повыбит, поэтому та белая легковушка, что выскочила из-за поворота нам навстречу, пёрла прямиком посреди дороги.

Водитель хлебовозки увернулся, соскочив правыми колёсами на грязь обочины, а тут – поворот, он крутанул руль влево, ударив по тормозам.

УАЗ вспрыгнул на шоссе, но нас понесло юзом по мокрому асфальту. Водитель отчаянно крутил баранку во все стороны сразу. Машина мчала вперёд то левым, то правым бортом, не обращая внимания что там водитель делает с рулём. Под конец нас вообще развернуло в обратную сторону и, проехав сколько-то задом-наперёд, грузовик опрокинулась под откос.

Он был невысоким – метра два, поэтому мы и перевернулись не больше двух раз.

Странное ощущение, когда находишься в кабине машины кувыркающейся под откос, как будто ты рыба в аквариуме.

Наверное, это и есть невесомость. Мимо тебя медленно проплывает шофёр висящий над сидением, руль, дверь, опять шофёр...

На него я и приземлился, УАЗ неподвижно лежал на боку, однако, из кабины водитель вылез первым, через окно в двери у нас над головой.

Я последовал за ним, ребята из кузова уже стояли рядом. Повезло.

На шоссе заскрежетал тормозами «козёл» комбата, не дожидаясь продолжения, я отошёл в зелёную листву опушки.

— Это кто ещё был?

— Не знаю, из отдельной роты попросился...

Через два километра лес кончился, а у меня улеглась напряжённая дрожь в руках и я вошёл в Ставрополь.

Я поехал в кино – снять адреналин: «Как украсть миллион» с Питером О’ Тулом, или это был «Повторный брак» с Бельмондо?

Нет! После Бельмондо я познакомился с Надей.

Студентка чего-то там, мы долго гуляли, я её обнимал, но когда начал целовать, она укусила меня за язык.

— Я знаю на что ты намекаешь!

Вот ведь дура! Какие тут намёки? Я даже говорить не могу, больно же!.

Я проводил её до одноэтажного дома, где она снимала квартиру, она сказала подождать, зашла и вынесла банку сгущёнки, типа, подсластить страдания раненого бойца.

Я обнял её на прощанье, но целовать поостерёгся.

Оставшись один, я глянул на банку у себя в руках, потом на стену дома, но гвоздь там нигде не вытарчивал. Оставалось лишь поставить сгущёнку на перила крыльца и уйти, какое уж там наслаждение с прокушенным языком...


стрелка вверхвверх-скок