автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

В феврале кончилась хлебозаводская масленица — нас перебросили на строительство медицинского центра.

На новом месте никакого вагончика и близко не было, зато имелся подвал отчасти перекрытый бетонными панелями и под ними, на больших кучах песка, мы разводили костёр, для которого разбивали ломами все доски какие только подвернутся.

Территория будущего центра была обширной, но на отшибе — шакалить негде...

Грузовики перевозившие стройбатовцев предоставляла городская автобаза, водили их тоже гражданские.

Нашему отделению попался ухарь-асс.

Он влетал на территорию будущего медицинского центра, бил по тормозам УАЗа, машину заносило на обледенелой площадке и разворачивало в обратную сторону — залезай, поехали!

При этом пируэте подранный и плохо закреплённый брезентовый верх кузова вздувался пузырём и опадал, как парашют приземлившегося диверсанта.

Водитель скалился кривозубой улыбкой из-под тощих усов — ему по кайфу было блатовать такой, типа, бродяче цыганской романтикой.

Выхлопная труба его машины умела громко бахкать, но стрельбу он приберегал для проезда вдоль городских тротуаров — шугать прохожих.

Ба-бах!

- Ой, мамочки!..

Ребята что-то поясняли насчёт этих хлопков и карбюратора, но я в этом всё равно не смыслю...

В один из первых дней освоения объекта я направился в туалет типа паркового эМ-энд-Жо на краю территории.

Малую нужду мы справляли где придётся и за этим я туда, конечно бы, не пошёл.

Просто из-за морозов пользование сортиром части было сопряжено с немалым риском: весь пол там стал сплошным жёлтым катком, сапоги скользили, и даже в приседе над очком норовили разъехаться по льду в разные стороны.

По ходу опорожнения кишечника в том территориальном туалете, у меня вдруг начали возникать странные слуховые ощущения.

Я услыхал… ну, не совсем голоса… скорее, отголоски голосов.

Отдалённый слитный гул голосов, без каких-либо отчётливых слов, словно бубнёж толпы слившийся в ровный гул, без всплесков...

Потом из внутреннего кармана куртки я достал прочитанное письмо; от этих писем у меня давно уже вспух внутренний карман.

Не глядя от кого оно, я им подтёрся, встал, застегнулся и вдруг — увидел источник гула.

Дощатые стены и перегородки пустого туалета были сплошь испещрены надписями.

Имена, названия населённых пунктов, даты написанные, процарапанные ручками и карандашами.

Какие-то письмена залазили поверх других — всем не хватало свободного места.

Мне стало ясно, что прежде на этой территории размещался ставропольский сборно-распределительный пункт призывников в армию, и они, уже погружаясь в вечность из двух лет, уже захлёстнутые ею, оставляли тут свои меты: «Саха, посёлок …», «Афон, станица …», «Дрын, город …».

Они уже там — погружены — потому и слов не разобрать, один только гул, но руки ещё дописывают метку: «Андрон …»

( … в стройбате общечеловеческая тяга оставлять по себе отметину не исчезает, но становится анонимной.

Здесь не увидишь классического «тут был Вася», стройбатовец расписывается за всех:

«ОРЁЛ, ДМБ-73»

Читай: «призваны из города Орёл (или орловской области) демобилизуемся в 1973 году».

Графитом, мелом, краской на стенах, на трубах, на жести.

На любом объекте возводившемся ставропольским стройбатом за год-два до 1973-го, найдётся такая надпись.

Затем будет «ТУЛА, ДМБ-74».

Придёт черёд и для «СУМЫ, ДМБ-75», «ДНЕПР, ДМБ-75», но до той поры ещё так далеко!..)

«Орион» принял участие в городском музыкальном конкурсе.

Мы исполнили два номера, но никакого места не заняли.

Мне вообще показалось, что весь конкурс был затеян, чтоб показать какого-то местного певца.

Молодой парень мог петь без микрофона на весь зал, вот что значит голос.

Впоследствии нигде и никогда этого певца я не слышал: магомаевы и кобзоны слишком крепко засели в дзотах Центрального телевидения и Всесоюзного радио...

Вторым номером у нас была «Песня индейца» из репертуара Тома Джонса; неизвестно о чём в ней пел он, но в советской переделке она оплакивала горькую долю краснокожих:

Из резерваций, брат мой, знай:
Одна дорога — прямо в рай…

На этом конкурсе в составе «Ориона» играла уже целая группа «медных»: переведённый неизвестно за что и не помню откуда прапорщик Джафар Джафаров пришёл в клуб части и сказал, что он играет на трубе.

Своей внешностью он оставлял приятное впечатление мягкости.

Округлое лицо с мягкой кожей приглушённо оливкового цвета; мягкий блеск чёрно-маслиновых глаз; мягкая улыбка, когда он выговаривал: «я тебе мамой клянусь!»

И он действительно играл на трубе, которую приносил и уносил с собою в мягком футляре.

Комиссар здорово подтянулся рядом с ним...

А ещё в клуб зачастил Серый — укротитель Карлухи.

На работу он забил ещё в самом начале службы и в стройбате просто мотал очередной срок в два года.

А чё, та же колония только режим помягче и спецуха цвета хаки.

Приехав утром на объект, он уходил в город и возвращался лишь к вечернему грузовику.

Иногда его сажали на «губу», но даже комбат со своим маразмом понимал бесполезность подобных воспитательных мер к этому уже вполне сложившемуся блатному, отмеченному лысинкой шрама на брови тонкогубого лица, зависшего поверх широких плечей на по-волчьи вытянутой шее.

Серый шёл по жизни незатейливой стезёй потомственного блатного...

В комнате музыкантов он делился отчётами о своих недавних похождениях в городе или шугал Комиссара.

Это было неправильно, потому что и Комиссар, и он — одного призыва, но у Серого зонный кодекс перевешивал стройбатовский.

В предвкушении перехода в разряд «фазанов», Комиссар сделал себе большую наколку на весь тыл правой кисти — горы, восходящее из-за них солнце и жирная надпись «Северный Кавказ».

На сцене он становился татуировкой к залу и, дуя в трубу, горделиво косил глазом на живописную работу неизвестного автора.

Наверное, Серого заело, что Комиссар блатует более броской наколкой, чем его паук-крестовик, знак для посвящённых, вот он и цеплялся.

( … впрочем, там где у меня стоит слово «наверное» не стóит слишком-то верить нá слово — наверняка вокруг него идут лишь предположения да измышления всякие.

Вариантов и толкований может быть целая уйма, но этим «наверное» все отметаешь и оставляешь одно, может быть, и не самое верное.

Слово требует осторожного с ним обращения.

Иной раз ляпнешь чего-то такого разухабистого, типа:

«да, лабухи — это ж одна семья! мы друг за друга — стеной!»,

а потом неловко себя чувствуешь: эка, как меня опять занесло!

Потому-то всякие обобщающие наименования хороши лишь для лозунгов: «Пролетарии всех стран — соединяйтесь!», или там: «Двуногие! Возлюбите друг друга!», и срабатывают они лишь до той поры, покуда общие интересы совпадают с интересами данного индивидуально взятого млекопитающего; но стоит интересам разойтись и — сразу: «вы — себе, а мы — себе!»…)

Взять того же Юру Замешкевича.

Покуда, заперев кочегарку, он может укрыться в клубе, чтоб не мозолить глаза отцам-командирам, а побренькать на гитаре, выпить кружечку чифира принесённого из кухни, он — свой.

Человек тонкого душевного склада, изысканный ценитель истинной музыки, верный друг, прекрасный товарищ и надёжный брат; одним словом — лабух.

Но вот приехала к нему жена и ждёт его на проходной, а он бегает в поисках парадки и шинели, чтобы уйти с ней в город, наскоро бреется, получает в штабе бумажку увольнительной записки, заскакивает зачем-то в клуб и, выходя, на прощанье приподымает меня, сидящего на кресле заднего ряда, в воздух, схватив медвежьей хваткой за член и вокруг него.

Конечно, я ору!

Потом боль проходит, но остаётся неизбывное недоумение.

Зачем?

( … ответа не нашёл я ни у наивного примитивиста Фрейда с его братией, ни в Упанишадах с Бхагаватами, ни в обоих Заветах, ни даже в Коране.

Лишь в «Истории России с древнейших времён», когда Лже-Дмитрий прятался в палатах, тот казак, что его обнаружил, вытащил беднягу на расправу схвативши за «потаённый узел».

Но там хоть какая-то прослеживается цель, а тут…

Что ему с этого?..

Некоторые вопросы не по силам людскому пониманию; мы можем лишь указать на них, в назидание любознательным, и развести руками — сие пребывает за пределами доступного разумению человецей.

Для таких случаев имеется даже специальное научное название; когда, допустим, ты настолько крут, что проссыкаешь до трёх метров льда, но в какой-то херне даже и ты хуй проссышь, вот это уж оно, как раз, и есть — трансцендентализм…)

Так чем же мы занимались в клубе помимо сольфеджио, репетиций и напряжённого биения мозгом об трансцендентальные вопросы?

Промелькнувшим, вскользь, чифиром?

Его горечь была редким лакомством, да и водка случалась не чаще...


стрелка вверхвверх-скок