автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





В феврале кончилась хлебозаводская масленица – нас перебросили на строительство медицинского центра.

На новом месте никакого вагончика и близко не было, зато имелся подвал отчасти перекрытый бетонными панелями. Под ними мы прятались от зимнего ветра и разводили меж высоких груд песка костёр, для которого разбивали ломами все доски какие только подвернутся. Территория будущего центра была обширной, но на отшибе – шакалить негде...

Грузовики возившие стройбатовцев на работу и обратно предоставлялись городской автобазой и водили их тоже гражданские. Нашему отделению попался ухарь-асс.

Он влетал на территорию будущего медицинского центра, бил по тормозам УАЗа, машину заносило на обледенелой площадке и разворачивало в обратную сторону – залезай, поехали! При этом пируэте подранный и плохо закреплённый брезентовый верх кузова вздувался пузырём и опадал, как парашют приземлившегося диверсанта.

Водитель скалился кривозубой улыбкой из-под тощих усов – ему по кайфу было блатовать такой, типа, бродяче цыганской романтикой.

Выхлопная труба его машины умела громко бахкать, но стрельбу он приберегал для проезда вдоль городских тротуаров – шугать прохожих.

Ба-бах!

— Ой, мамочки!..

Ребята что-то поясняли насчёт этих хлопков и карбюратора, но я в этом всё равно не смыслю...

В один из первых дней освоения объекта я направился в туалет типа паркового эМ-энд-Жо на краю территории.

Малую нужду мы справляли где придётся и за этим я  бы туда не пошёл, конечно. Просто из-за морозов пользование сортиром в части стало рисковым трюком: весь пол там превратился в сплошной жёлтый каток, сапоги вовсю скользили и даже в приседе над очком норовили разъехаться по льду в разные стороны.

По ходу дефекации в том территориальном туалете, у меня вдруг начали возникать странные слуховые ощущения. Мне послышались... ну, не совсем голоса... скорее, отголоски голосов. Смахивало на невнятный бубнёж толпы, отдалённый слитный гул, без смысла, без всплесков отчётливых слов...

Потом  я достал какое-то из полученных писем; у меня от них давно уже внутренний карман вспух. Не глядя от кого письмо, я им подтёрся, встал, застегнулся и вдруг обнаружил источник гула.

Дощатые стены и перегородки пустого туалета были сплошь покрыты надписями. Имена, названия населённых пунктов, даты написанные, процарапанные ручками и карандашами. Какие-то письмена залазили поверх других – на всех не хватало свободного места.

Мне стало ясно, что прежде на этой территории размещался ставропольский сборно-распределительный пункт призывников в армию, и они, погружаясь в вечность из двух лет, уже захлёстнутые ею, оставляли тут свои меты: «Саха, посёлок ...», «Афон, станица ...», «Дрын, город ...».

Они уже там—погружены—потому и слов не разобрать, один только гул, но руки всё ещё дописывают метку: «Андрон ...»

(...в стройбате общечеловеческая тяга оставлять по себе отметину не исчезает, но становится анонимной.

Здесь не увидишь классического «тут был Вася», стройбатовец расписывается за всех:

«ОРЁЛ, ДМБ-73»

Читай: «призваны из города Орёл (или орловской области) демобилизуемся в 1973 году».

Графитом, мелом, краской на стенах, на трубах, на жести. На любом объекте возводившемся ставропольским стройбатом за год-два до 1973-го, найдётся такая надпись. Затем будет :

«ТУЛА, ДМБ-74».

Придёт черёд и для

«СУМЫ, ДМБ-75», «ДНЕПР, ДМБ-75»

но до той поры ещё так далеко!..)

«Орион» принял участие в городском музыкальном конкурсе. Мы там исполнили два номера, но никакого места не заняли. Мне вообще показалось, что весь конкурс был затеян, чтоб показать какого-то местного певца. Молодой парень мог петь без микрофона на весь зал, вот что значит голос.

(... никогда и нигде больше не слыхал я этого певца: магомаевы и кобзоны засели в дзотах Центрального телевидения и Всесоюзного радио не на один десяток лет...)

Вторым номером у нас была «Песня индейца» из репертуара Тома Джонса; неизвестно о чём в ней пел он, но в советской переделке она оплакивала горькую долю краснокожих:

«Из резерваций, брат мой, знай:
Одна дорога – прямо в рай...

На этом конкурсе в составе «Ориона» играла уже целая группа «меди» после того, как переведённый неизвестно за что и не помню откуда прапорщик Джафар Джафаров пришёл в клуб части и сказал, что он играет на трубе.

Своей восточной внешностью Джафар оставлял приятное впечатление мягкости. Округлое лицо с мягкой кожей приглушённо оливкового цвета; мягкий блеск чёрно-маслиновых глаз; мягкая улыбка, с которой он выговаривал: «я тебе мамой клянусь!»

И он действительно играл на трубе, которую приносил и уносил с собою в мягком футляре. Комиссар здорово подтянулся рядом с ним...

А ещё в клуб зачастил Серый – укротитель Карлухи.

На работу он забил ещё в самом начале службы и в стройбате просто мотал очередной срок в два года...А чё, та же колония только режим помягче и спецуха цвета хаки.

Приехав утром на объект, он уходил в город и возвращался лишь к вечернему грузовику.

Иногда его сажали на «губу», но даже комбат со своим маразмом понимал бесполезность подобных воспитательных мер к этому широкоплечему вполне сложившемуся блатному, с лысинкой шрама на брови тонкогубого лица,  на по-волчьи вытянутой вперёд шее.

Серый шёл по жизни незатейливой стезёй потомственного блатного...В комнате музыкантов он делился отчётами о своих недавних похождениях в городе или шугал Комиссара.

Это было неправильно, потому что и Комиссар, и он – одного призыва, но у Серого зонный кодекс шёл впереди стройбатовского.

В предвкушении перехода в разряд «фазанов», Комиссар набил себе броскую кляксу на  тыл правой кисти – два треугольника горных пиков, а в промежутке между их вершин дуга солнца с колючими лучами, и весь этот новый сияющий мир на солидном фундаменте из жирной надписи для непонятливых – СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ. На сцене он становился татуировкой к залу и, дуя в трубу, горделиво косил глазом на живописный шедевр неизвестного автора.

Наверное, Серого заело, что Комиссар блатует более обширной наколкой, чем его паук-крестовик (назонный знак для посвящённых), вот он и цеплялся.

(...впрочем, там где у меня стоит слово «наверное» не стóит слишком-то верить нá слово – наверняка вокруг него идут одни досужие предположения да измышления всякие.

Вариантов и толкований может быть целая уйма, но этим «наверное» все отметаешь и оставляешь одно, может быть, и не самое верное.

Слово требует осторожного с ним обращения. Иной раз ляпнешь чего-то такого разухабистого, типа: «да, лабухи – это ж одна семья! мы друг за друга – стеной!», а потом неловко себя чувствуешь: эка, как меня опять занесло!

Потому-то всякие обобщающие наименования хороши лишь для лозунгов: «Пролетарии всех стран – соединяйтесь!», или там: «Двуногие! Возлюбите друг друга!», и срабатывают они лишь до той поры, покуда общие интересы совпадают с интересами данного индивидуально взятого млекопитающего; но стоит интересам разойтись и – сразу: «вы – себе, а мы – себе!»...)

Взять того же Юру Замешкевича. Покуда, заперев кочегарку, он может укрыться в клубе, чтоб не мозолить глаза отцам-командирам, а побренькать на гитаре, выпить кружечку чифира принесённого из кухни (пачка чая в 250 г. на 250 мл воды, довести до кипения), он – свой. Человек тонкого душевного склада, изысканный ценитель истинной музыки, верный друг, прекрасный товарищ и надёжный брат; одним словом – лабух.

Но вот приехала к нему жена и ждёт его на проходной, а он бегает в поисках парадки и шинели, чтобы уйти с ней в город, наскоро бреет шерсть на морде, получает в штабе бумажку увольнительной записки, заскакивает зачем-то в клуб и, выходя, на прощанье приподымает меня, сидящего на сиденьи в заднем ряду, в воздух, схватив медвежьей хваткой за член и вокруг него.

Конечно, я ору!

Потом боль проходит, но остаётся неизбывное недоумение. Зачем?

(...ответа не нашёл я ни у наивного примитивиста Фрейда с его братией, ни в Упанишадах с Бхагаватами, ни в обоих Заветах, ни даже в Коране.

Лишь в «Истории России с древнейших времён», когда Лже-Дмитрий прятался в палатах, тот казак, что его обнаружил, вытащил беднягу на расправу схвативши за «потаённый узел».

Но там хоть какая-то прослеживается цель, а тут...Что ему с этого?..

Есть вопросы, что людям понять не под силу; мы можем лишь указать на них, в назидание любознательным, и развести руками – сие пребывает за пределами доступного разумению человецей.

Специально для таких случаев было изобретено красивое научное название; когда, допустим, ты настолько крут, что проссыкаешь до трёх метров льда, но в какой-то херне даже и ты хуй проссышь, то знай – вот это уж, как раз, оно и есть – трансцендентализм...)

Так чем же мы занимались в клубе помимо сольфеджио, репетиций и напряжённого биения мозгами об трансцендентальные вопросы?

Промелькнувшим, вскользь, чифиром? Его горечь была редким лакомством, да и водка случалась не чаще...


стрелка вверхвверх-скок