автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

Кочегарка войсковой части 41769 — это два высоких зала в кирпичном корпусе; в каждом из залов по два котла, обложенные кирпичом в кубе общей для обоих обмуровки, и масса всяческих труб с вентилями и задвижками — для горячей воды, для холодной, для пара, для подачи топлива; а в бетонном полу перед топкой каждого из котлов торчал мотор воздушного насоса для распыления топлива в форсунке.

Однако, постоянно работал один и тот же котёл, в дальнем от входа зале — остальные оставались в резерве, или для отопления в зимний период.

Задача кочегара летом — обеспечить подачу пара в поварские котлы на кухне для варки пищи и, плюс к тому, подавать горячую воду для посудомойки, не считая бани для личного состава раз в месяц.

Так что по три-четыре часа кряду приходилось высиживать за старым круглым столом под высоким окошком, среди неумолчного воя воздушного насоса и гуда пламени форсунки в топке котла, пока дежурный повар не постучит в запертую на крючок дверь и скажет, что хавка готова, можно вырубать.

Тишина — это неоценимая благодать.

Направо от входной двери насосная — гонять зимой горячую воду по системе отопления, а если пройти прямиком, то в углу, позади пары котлов первого зала — дверь в мастерскую, где есть окно, деревянный верстак и железный ящик, в котором хранится молоток и тупое зубило, а в стене повыше ящика — выключатель электролампочки и узкое зеркальце вмурованное в штукатурку...

Приход лета ЧМО в/ч 41769 отметило общей попойкой.

Отрядная машина, развозившая ужин для сторожей-военнослужащих и тех, кто занят особо неотложным трудом на объектах, вернулась с ящиком водки контрабандно уложенной в опорожнённый котёл-термос.

Дежурный на КПП, как заведено, ограничился мимолётным взглядом поверх борта в кузов возвращающейся в часть машины.

Возлияние началось после отбоя у дальних боксов.

Меня тоже позвали — кочегар нужный в солдатском быту человек.

В ярком свете полной луны человек пятнадцать чмошников сели широким кругом на землю, словно племя аборигенов данного поля, лицами внутрь круга, где отблескивало стекло бутылок и белели бока пары бачков с мясом, поджаренным поварами в больших противнях на кухне; на подстилке из мешковины громоздились несколько буханок хлеба нашинкованные в хлеборезке.

До этого мне ещё не доводилось пить водку с горлá: сперва гадостно, а потом сама льётся, жаль закусь быстро кончилась.

Бутылку я так и не допил, поднявшись на нетвёрдо стоящие ноги, с наилучшими пожеланиями честной компании, я оповестил о незамедлительном отбытии меня в Дёмино.

Спакуха, кенты! Како дежурны бля кака часть? Пшёл он! Я сам дежурны!.. бля…

Но, чтобы, всё же, не нарваться, я преодолел ограждение вдали от казарм, вблизи свинарника, и взял курс на круглый лик полной луны, что светила со стороны Дёмино, но качалась туда-сюда, как на качелях.

Я бормотал ей выговоры за непостоянство и этому полю тоже, что устроило тут морскую качку.

Потом я свалился и попытался приподняться на локтях, но земное притяжение оказалось неодолимым, а поле таким ласкающе мягким...

Проснулся я в сумерках рассвета, всего за сотню метров от свинарника, сдыхая от жажды, и побрёл обратно — выпить воды из крана в кочегарке и свалиться на деревянный верстак в мастерской...

Пожалуй, я чересчур послабил удила своих грёз, когда решил, что до конца службы буду кантоваться в пределах клуба и кочегарки.

После одной из ночных смен майор Аветисян застал меня спящим в мастерской и приказал отправляться в роту.

И это в то время, когда многие чмошники манкировали даже вечерней проверкой!

Штабной писарь спал в санчасти, у художника Лопатко вообще отдельная комната в клубе, а тут сидишь весь день под вой мотора, потом ещё на вечернюю проверку топай, где за других чмошников из строя выкрикивают «на дежурстве!», и — нет вопросов...

Чтоб как-то скоротать время пока варится обед-или-ужин-или-завтрак, я через писаря взял книгу в штабной библиотеке; выбрал её за толщину, чтоб на до́льше хватило.

«Идиот» Достоевского.

У-ух! Вот это — книга! Кульминация за кульминацией.

После школьной программы и не подумал бы, что Фёдор так круто пишет.

А больше в штабе и брать нечего — всего одна полка книг, но после Достоевского на Б. Полевого и Н. Островского совсем не стои́т...

Рудько в клубе дал мне буклет «The Beatles in America» про ихнее турне по Штатам.

Я взялся перевести добро привезенное кем-то из «молодых» — текста немного, всё больше фотографии.

Однако, без словаря под рукой, моего школьного запаса хватило с пятого на десятое.

Так что перевод получился с домыслами и пропусками, но Рудько был рад и такому.

Вобщем — рутина из шипения пара, гуденья мотора, вечерних проверок и клубной жизни.

А утром всё сначала.

Вот Джафаров в кочегарку заскочил: лицо белое, рубаха на спине тоже — об побелку где-то теранýлся.

- Спрячь! Начальник штаба за мной!

Я в дверь гляжу, а тот уже на сближение прёт от кухни своей боксёрской походочкой.

Джафаров едва успел через окошко мастерской в бурьян за кочегаркой выпрыгнуть.

- Никак нет, товарищ майор, сюда никто не заходил.

Но у начштаба нюх, как у собаки и уже слышно за углом:

- Прапорщик Джафаров! Ко мне!

Пиздарики тебе, прапорщик…

Чего это начштаба за ним как с хуя сорвался? Хотя, какая в хуй разница…

А вечером в поле другая охота.

Смуглые ковбои отдельной роты обложили крысу и загнали в трубу с заглушкой — деваться ей некуда; плеснули туда бензина и подожгли.

Она выскочила и скачет по полю, как ком пламени, а они следом — культурно-спортивный досуг.

Потом, в ночную смену, я увидел крысиный выводок в проходе вокруг печи с котлами, заорал и бросился на них, чтоб затоптать; но те разбежались.

За что, спрашивается, я вдруг так крыс возненавидел?

Инстинкт самосохранения.

Они ведь людям, и мне в том числе, не простят сожжение той крысы; вот я и кинулся их превентивно истребить.

Придурок.

Однажды я спал на верстаке, а мне что-то на грудь уселось; тёмное такое, типа, сгусток чёрного тумана и — давит; хочу сбросить, а сил нет ни шевельнуться, ни даже криком спугнуть и тягостно так…

Еле проснулся.

Ваня потом с умным видом начал пояснять, что это, мол, домовой.

Вот они там, в Крыму, тупые.

Кочегарка это — дом? Откуда тут домовому быть?

А та тварь сидела как раз в том месте на груди, что я побрил станком перед вмурованным в стену зеркалом.

Ну, чтоб видуха стала, как у мачо, а то у меня там волосни не больше, чем у Вани на верхней губе.

Но фиг я угадал, как было, так и осталось...


стрелка вверхвверх-скок