автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

Вскоре Роберт тоже начал приходить в клуб и стал вокалистом «Ориона».

Он говорил с чистейшим русским произношением, потому что вырос на севере, куда его отца заслали за диссидентство, или за что-то там ещё такое, а когда выпустили на «химию», на том же севере, то его жена переехала к нему вместе с детьми: Робертом и его младшим братом .

Потом отец подал заявление на выезд из Союза, года два проволокитили, до самой его смерти, а потом и выдали разрешение.

До выезда оставалось ещё несколько недель, когда Роберт поехал отдыхать в Сочи.

Там он познакомился с девушкой Валей из Тулы и влюбился.

Они обменялись адресами и, вернувшись домой, Роберт сказал, что никуда не поедет.

А бумаги-то уже все были оформлены на семью в полном составе и, раз он отказывается, то и мать с братом не выпустят.

Брат пытался вразумить его драками на дому, но Роберт стоял на своём, потом мать пустила в ход слёзы и он поехал с ними в Париж, к родственникам, от которых и был вызов.

Там он работал на стройке, не зная языка, не имея друзей, и мечтал лишь о тулячке Вале.

Спустя год, в составе туристической группы из Франции, Роберт Закарян приехал в Москву и в первый же вечер, отделившись от группы в гостинице, махнул в Тулу.

Десять дней он жил там в доме родителей Вали, а потом её мать уговорила его сдаться властям.

В тульском КГБ ему обрадовались, потому что органы в Москве уже на ушах стояли из-за исчезнувшего туриста из Парижа.

Его отвезли в аэропорт и прямиком — во Францию.

В Париже он обратился в советское посольство с просьбой пустить обратно к любимой.

Потом каждую неделю приходил туда и работник посольства, с татуировкой «Толик» на руке, качал головой и говорил, что на заявление нет ответа.

Только лишь через год Толик сказал, что получен положительный ответ.

Роберт приехал в Тулу, женился на Вале, у них родилась дочь и его забрали в стройбат.

Он любил показывать чёрно-белую фотографию своей семьи: слева он сам — широколицый черноволосый, с серьёзным взглядом широко расставленных глаз под широкими чёрными бровями положительного семьянина; справа жена Валя — в белой кофточке и с круглым лицом в обрамлении светлых волос; в центре — дочь-младенчик в чепчике с мелкими кружевцами.

Так что в стройбате не одни только зэки с калеками, но и двойные эмигранты тоже попадаются...

В преддверии седьмого ноября, ВИА «Орион» выступил в клубе части со своим первым концертом.

На барабане в паре с хэтом стучал Володя Карпешин, он же Карпеша; вокал — В. Рассолов и Р. Закарян; Саша Рудько им подпевал и играл на бас-гитаре; на ритм-гитаре молча играл я.

В составе нашего вокально-инструментального ансамбля имелся также трубач Коля Комисаренко, он же Комиссар, невысокий чернявый парень из Днепра жизнерадостно еврейской наружности.

Играл он старательно, но лажал не меньше, чем я в своих потугах к пению.

Рудько страдал, но терпел, должно быть вид трубача на сцене ущекотывал его ностальгию по филармонии, а чтобы Комиссарская лажа не слишком резала слух, он урезал партию трубы и делал её всё короче и короче.

Для концерта мы переоделись в парадки (трое из нас в чужие, потому что парадку выдавалась по окончании первого года службы).

Концерт начался исполнением «Полюшко-Поле» (типа, как патриотическая).

Рудько мечтал сделать её с раскладкой на голоса как у «Песняров», но при ограниченности голосового диапазона вокалистов и с заездами Комиссаровой трубы не в ту степь (на что он и сам оторопело таращился, но — дул), эту филармонию чуть не освистали.

Зато Роберту тепло похлопали за его номер (типа, как лирическая).

Он исполнил переделку французской песни, под музыку к которой на Центральном Телевидении в телепрограмме новостей «Время» годами рассказывали про прогноз погоды на следующий день.

Я тебя могу простить,
Как будто птицу в небо отпустить...

Военнослужащие кавказских национальностей (в основном из отдельной роты) с горячим воодушевлением приняли песню «Эмина» в исполнении В. Рассолова (типа, как восточно-комическая).

Под чадрой твоей подружки
Не подружка, а твой дед.
Э, Эмина!..

А песня «Дожди», из репертуара Фофика (ДК КЭМЗ, г. Конотоп), удостоилась единодушной овации (типа, как хит сезона).

Однако, в устной рецензии замполита части, высказанной после концерта в узком кругу музыкантов, заключительная песня получила самую низкую оценку.

- Рудько! Эти твои «Дожди» уже всем настопиздили…

Он состроил слащаво-гнусавый голос, подразумевая эстрадных звёзд:

- Дожди… ты меня жди… да, не буду я ждать… и пошёл ты нá хуй…

Мы невольно засмеялись.

Эту, конкретно, песню он слышал в первый раз, но в точности ухватил суть лирики музыкальной массовой продукции данного пошиба.

Я сквозь дожди пройду,
Ведь я тебя люблю-у-у!
У-у!..

А в бригаде у нас снова поменялся командир отделения.

Простомолóтова вернули на прежнее место, но без разжалования из ефрейторов, потому что он ни на чём не был пойман, а просто зашёл в контры с прапором, командиром взвода.

Скорее всего, в какой-то момент он не сумел скрыть от прапорщика своё интеллектуальное превосходство; «заблатовал», как говорят в стройбате.

На его место пришёл азербайджанец Алик Алиев в фазанисто ушитом хэбэ́.

Стройный парень высокого роста с красивым круглым лицом, в котором чистая тонкая кожа обтягивала высокие скулы и хорошо развитую нижнюю челюсть.

Через неделю ему дали звание ефрейтора, тогда он построил наше отделение, хлопнул ладонью о кулак и радостно объявил:

- Юбать буду!

Однако, он несколько поторопился в своих прогнозах и радостных предвкушениях.

В нашем отделении нашлись, не менее рослые, но более сдержанные в эмоциях рядовые, которые спокойно поделились с Аликом своими понятиями — и он их тоже понял и принял — что, если люди, попавшие в стройбат после зоны, не блатуют, то и ему, оказавшемуся здесь по причине недостаточно свободного владения русским языком, правильнее будет проявлять сдержанность.

Ну, а ко мне у него с самого начала не было никаких претензий.

Ещё будучи рядовым, он оказался невольным свидетелем случая, когда в бытовке первой роты Простомолóтову, тогда ещё командиру нашего отделения, двое старослужащих из «Ориона» втолковывали постулат о неприкосновенности музыкантов.

Так что на работе теперь мы просто делали своё дело — копали, таскали, клали, подымали, а после работы отдыхали в пределах очерченных стройбатовским бытом.

Конечно, нам не позволялось лечь до отбоя в кубрике поверх заправленной койки — это привилегия «дедов», но оставались ещё табуреты в проходе и бытовке: можно сесть и посидеть, а выходить в беседку перед тамбуром стало уже слишком холодно.

Потом началась зима.

Нам выдали шапки и бушлаты, на ГАЗонах и УАЗах, которыми нас возили на работу, натянули брезентовый верх, а в кузовах появились лавки-доски от борта к борту, чтобы ездить сидя.


стрелка вверхвверх-скок