автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ мои университеты (часть первая)

страница с матом

Через неделю, во время варки ужина в кочегарку скромно и тихо зашли пара солдат среднеазиатской наружности: отдельная рота, а может из крымских.

- Нам пробить нада,- застенчиво сказал один.

- Чё?

- Дрянь. Сам знаишь.

Мне не совсем понятно о чём речь, но неудобно выглядеть невежей перед «молодыми».

- Ладно.

Солдатики вышли, чтоб вернуться уже вчетвером, с какими-то неполными мешками в руках. Я отвёл их в комнатушку мастерской и вернулся в зал с воющим мотором.

Пару раз я заглядывал в мастерскую с разложенной по верстаку травой; они встречали меня радостными улыбками признательности, и я возвращался к печи: зачем отрывать от дела заняты́х людей?

Уходили они часа через два, когда в кочегарке уже было тихо.

- Мы там оставили,- сказал последний, благодарно улыбаясь.

В неглубокую коробочку, что давно уже валялась на верстаке, насыпана пригоршня коричневатой липкой пыли.

Я поставил её в железный ящик и забыл.

Конечно же, мне вспомнилась та коробочка, когда с получки я в магазинчике вместо обычной «Примы» почему-то купил пачку «Беломор-канала».

Повторяя процедуру Серого, я забил косяк и выкурил.

Во-хо!.. Чё это?.. Ни себе хчего!..

И я даже подплыл к зеркалу в стене и заглянул в него убедиться что сзади никого потому что чёткое такое ощущение что как бы голова моя воздушный шарик когда надуть не слишком туго и ты в него вдавишь с двух сторон пальцы через стенки но не так чтоб лопнуть а просто крутишь их там но они друг до друга не дотягиваются как у меня сейчас через виски всунулись пальцы и крутят между мозгов в извилинах но в зеркале только я а сзади никого вот это улёт только надо пойти глянуть на манометр на котле а то и он улетит высоко-высоко сам ты лосяра Серый…

( … так я стал нашаваном, одним из просветлённо посвящённых, которые тащатся от дури, она же дрянь, она же травка, она же анаша, она же…)

Одним из первых о моём переходе в новое качество догадался старшина четвёртой роты прапорщик Гирок, потомок немецких колонистов.

Он увидел меня погружённым в увлечённое чтение обрывков номера «Красной Звезды» из лет минувших, наклеенного на жестяной стенд в траве у бетонного края плаца.

Солнце изливало палящий зной на мою пилотку.

А чё? Типа, к политзанятиям, типа, готовлюсь…

Американцы терпят поражение во Вьетнаме, наш корреспондент из Сайгона…

Он подошёл ко мне справа, но увидев, что «беломорина» в моих руках докурена до мундштука, даже «пяточки» не осталось, улыбнулся слабой улыбкой, облизнул сухие губы и расплавился в потоках жары…

С моих просветлённых глаз спа́ла пелена непонимания и выяснилось, что в «Орионе» с дурью знались все, просто всяк по своему.

Карпеша с Рассолом — деловито.

Джафаров — мягко.

У Рудько гомеопатическая система — небольшие косячки-маячки через определённые промежутки времени.

Роберт — когда угостят, но и то через раз.

Похоже, я едва не отстал от поезда.

Но самая классная дрянь у художника, Саши Лопатко.

В его комнате я попадал в состояние невесомости, как на орбитальной станции «Салют».

Только у этого жлобяры не выпросишь, и Рудько тоже соглашался, что в жизни не видал такого страшного эгоиста.

И ведь, казалось бы, папа у него такой вон хороший, служитель культа, должен же был и сыну привить любовь к ближнему…

( … по укýрке, тáска бывает разных видов: то таким становишься спокойным, тебе хорошо, пушисто, и хочешь, чтоб всем было хорошо; и не хочешь никому пушнину ломать.

Или вдруг подметишь какую-то забавную грань в окружающей действительности и — всё, тебя уже не остановить, будешь смеяться до изнеможения, потом отдышишься и опять начнёшь.

Это называется «приход поймать».

Это, кстати, самая опасная тáска, если ты диктор на телевидении...

Ещё, бывает, приколешься к чему-нибудь и делаешь, делаешь, уже и не надо давно, а ты всё делаешь, как та бригада зэков, что на лесоповале дубовую рощу лобзиками завалили.

Или «поросячья тáска», это когда приколешься чего-нибудь есть и вдруг открывается такая гамма вкусовых ощущений, что под эту тáску можно полбачка холодных макарон захавать, как нехуй делать.

И вообще умный такой становишься, рассудительный; к тебе кто-то подошёл «привет, как оно ничё?», а ты уже знаешь на какой минуте он у тебя дури на косячок попросит.

Или просто мысли такие приходят — ахуеть! — но не задерживаются, на что-то ещё перетекают и ты уже там хуеешь от открытий чудных, вобщем, игра теней на вьющейся пелене тумана.

Музыку слушать под кайфом — вот это самый кайф…)

В музыкалке на этажерке проигрыватель стоял с долгоиграющим диском «Burn» от «Deep Purple».

Поставишь его, возле динамика на пол сядешь и, пока одну сторону не доиграет, безотрывно созерцаешь обложку диска, где там их бюстики, типа, в бронзе и у каждого из головы язычок пламени, как из зажигалки, чуваки знают толк в таскалове...

Самый облом, когда дурь вдруг иссякнет; к кому ни кинешься — ни у кого нет.

Это называется «подсóс».

Все злые как собаки, потому что ж кумар долбает, давит, у некоторых чуваков даже ломка начинается, ну, в натуре, ломает их; аж смотреть жалко.

Один раз меня Серый колёсами подогрел, что он из города привёз.

- Ну, чё, будешь?

- А это шо?

- Ништяк.

- Ну, давай.

Он даёт, я глотаю; когда полпачки кончилось говорю:

- А доза какая?

- Всё ништяк.

Так целую пачку и заглотал.

В ушах потом гул стоит, как от водопада, а уже ночь.

О — кочегарка… Ваня на смене…

Я зашёл.

Он мне чёт гаарит, а я не врубаюсь и зачем-то вокруг печи ходить начал.

Он мне потом рассказывал, что я в проходе остановился и полчаса стоял как памятник, типа, Медный всадник, только в бронзе и без коня.

И, главное, боюсь спать ложиться; это ж я каким-то снотворным облопался — а вдруг не проснусь?

Обошлось.

А он падла и сам дозы не знает, экспериментирует, сука, на людях проверить выживу или нет.

- Ну, ты, блядь лосяра!.


стрелка вверхвверх-скок