автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Вообще-то, это оказалось окраиной и возле строительного объекта, куда нас привезли, всё ещё угадывались останки бывшей лесополосы. Строительным объектом был девятиэтажный жилой дом из двух подъездов-секций, кладка стен которого (белым силикатным кирпичом) велась уже на уровне пятого этажа.

Командир нашего отделения-бригады дал приказ расставить поддоны вокруг белой кучи  силикатного кирпича насыпанной самосвалами и укладывать его на них.

Поддон – это четыре толстые доски длиною метр двадцать, прибитые к двум поперечным брусьям по девяносто сантиметров, которые служат поддону ножками, давая возможность завести под него стальные тросы строп башенного крана. Двенадцать рядов на один поддон, получается без малого кубометр кирпича (штук около 300), но укладывать его надо с перевязкой одного ряда другим, чтобы кирпич не рассыпался, когда кран начнёт возносить  поддон к бригаде каменщиков ведущих кладку стен.

В общем, дело нехитрое, но мелкая силикатная пыль въедается в кожу рук и пальцы, которыми мы выдёргивали кирпичи из кучи, стёрлись прежде, чем закончилась укладка первого поддона, а рукавиц-то нам не выдали...Мелкорослый Гриша Дорфман печально уставился в свои ладони.

Кроме того, белая пыль плохо стряхивается с наших хэбэ́ и сапогов, а спецовок-то нам не предложили...

Тот же грузовик повёз нас обратно в часть – обедать, прохожие на тротуарах шагали вразнобой, без строя и не в ногу, им никому и дела нет, что мимо катит бригада стройбатовцев.

На выезде из города, где от трассы отходит дорога в сторону нашей части, грузовик миновал группу зданий промышленного вида. Наша бригада-отделение взорвалась воплями и свистом, ребята исступлённо махали пилотками тем зданиям, как завзятые болельщики при появлении на поле их футбольной команды.

Витя Стреляный нехотя пояснил, что это не промузел, а зона. Стало понятнее –  корпоративный дух среды, кто срок мотал и пайку хавал.

(...в стройбатах, 30% из числа военнослужащих срочной службы представляли граждане, которые до призыва в ряды Советской армии отбыли тот или иной срок тюремного заключения за не слишком тяжкое преступление.

Остальные 70% оказались не годными для строевой службы из-за недостаточного образовательного уровня, по состоянию здоровья, или же, подобно мне, не сумевшие закосить до конца...

Комбат ВСО-11, в моменты просветления от его хронического маразматизма, порой мог выдать вполне чёткое определение:

— Сброд калек и зэков, еби о мать, блядь!..)

С работы в первый день, как и в последующие, нас привезли уже в сумерках. Вечернюю проверку после ужина проводил командир роты, капитан Писак.

Рота построилась в две шеренги вдоль проходов по обе стороны от тумбочки на входе в казарму, «молодые»—таков закон—в первом ряду.

Стоя лицом к строю, Писак читал фамилии, не подымая головы от списка, но вслушиваясь в ответные:

— Я!

— Я!

— Я!

Смотреть ему было незачем, он на слух распознавал каждого «я», а по окраске тембра голоса определял текущее состояние воина.

Когда перекличка дошла до «молодых», Писак подходил и становился напротив каждого из новых «я», чтобы пару секунд в молчании ощупать твоё лицо немигающим взглядом из-под чёрного козырька фуражки, затем выкликал следующего.

И – всё, его фотографическая память запомнила тебя на два года вперёд и спустя месяц, вместо:

— Как фамилия, рядовой?

Он скажет:

— Рядовой Огольцов!

— Слушаю, товарищ капитан!

— Блатуешь, рядовой Огольцов?

— Никак нет, товарищ капитан!

— А бляха почему на яйцах?. Сержант Баточкин!

— Слушаю, товарищ капитан!

— Рядовому Огольцову пять нарядов вне очереди.

— Есть, товарищ капитан.

Ну, да, когда мы подходили к девятиэтажке я малость послабил ремень поверх гимнастёрки: откуда мне было знать, что он выйдет из лесополосы?

В тот день я как мог старался выслужиться перед сержантом, который послал меня ровнять лопатой грунт под прокладку бордюров. Как я хуярил! Метров двести, если не больше: может сержант, за моё усердие, похерит наряды?

«Два солдата из стройбата
Заменяют экскаватор...

Двое прохожих на близлежащем тротуаре до того впечатлились моим рвением, что подошли и начали приглашать распить имевшуюся при них бутылку вина.

— Нет. Спасибо. Не могу.

На вечерней проверке сержант без слов поманил меня пальцем из строя – «на полы».

«На полы» значит – когда все улягутся по кубрикам, подмести все проходы, сходить за водой к умывальному корыту возле сортира и сделать влажную уборку всей шестидесятисемиметровой казармы, включая бытовку и тамбур; мыть в два приёма – сперва мокрой, как хлющ, тряпкой, затем выжатой насухо; воду менять почаще, чтоб не оставить грязных разводов на линолеумных участках пола.

Потом доложить дежурному по роте, чтоб тот проверил работу и, если примет, можно сделать запоздалый отбой и радоваться, что сегодня не был послан «на полы» в столовую, откуда такие же как ты «нарядчики» ещё не вернулись. И уснуть чуть ли не прежде, чем голова коснётся подушки, а через секунду:

— Рё-о-т-я-а! Пад-ёоом!

Пять нарядов – пять раз «на полы» до полуночи...

— Ваньку в психушку увезли.

— Какого?

— Сам знаешь. Шрам на голове.

— За шо?

— На подъёме не стал обуваться. Говорит – в сапоги мышь залезла.

— Косит, или заёб в голову зашёл?

— А хуй его знает. Там проверят.

Первый выходной день у нас случился в августе, а до этого ежедневно с восьми до сумерек пахали на объектах и вдруг – целое воскресенье в расположении части. «Молодые» постирали свои пропылённые хэбэ́, развесили их на белом заборе и бродили вокруг казарм в трусах, майках и кирзовых сапогах, как те спортивные фрицы в кино «Один шанс из тысячи».

За время, истёкшее до первого выходного, наше отделение перестало приветствовать свистом и воплями придорожную зону у развилки шоссе. А по утрам с безоблачной погодой, по пути в сортир мы уже не засматриваемся на диковинку – снега на далёкой вершине Эльбруса, зависшие в небе над свинарником.

Рядовой Алимонов, он же Алимоша, научил меня докуривать стрельнутый у товарищей бычок «Примы» до трёх миллиметров от конца сигареты.

И один раз нам даже выплатили получку. Старшина роты, седой мужик лет пятидесяти и крепко «под газом», выдавал в своей каптёрке по рублю и копеек двадцать каждому, а остальное натурой – кусок белой тряпки на подворотнички, две баночки сапожной ваксы, катушка ниток. Но в ведомости, конечно, мы расписывались за три рубля восемьдесят копеек, потому что любому, кого ни спроси, известно: зарплата рядового Советской армии 3 руб. 80 коп. в месяц. Это такая же аксиома как про Волгу и Каспийское море...

Посреди лета, на вечерней проверке, замполит роты объявил, что моей жене, по её просьбе, послана справка, что я прохожу службу в армии.

— А я не знал, что ты женатый, Голиков.

— А ты не спрашивал.

(...им-то некогда было в колониях для малолетних преступников...)


стрелка вверхвверх-скок