автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





А в феврале я проштрафился ещё больше.

Лёха отправлялся в город Коростень, чтобы привезти электрогитары для КЭМЗа. Я тоже хотел с ним поехать и с утра пошёл отпрашиваться в кабинете начальства, но мне сказали дождаться начальника цеха.

Когда в центральном проходе Механического показалась чёрная шинель Лебедева, я вышел ему навстречу, но у него, как видно, спина ещё недостаточно распрямилась, или накануне слишком прямой была, но в тот момент он ничего кроме «нет» не мог выговорить.

Тут меня зло взяло и я ушёл, всё равно ж в рабочее ещё не переодевался, но оказалось, что Лёха уже уехал.

В общем, мне за тот день прогул поставили и начальник цеха издал приказ: за нарушение трудовой дисциплины перевести меня на нижеоплачиваемую должность – чернорабочим в Кузнечный цех завода КПВРЗ на три месяца.

«Вы лучше лес рубите на гробы –
в прорыв идут штрафные батальоны...

В кузнечном цеху станки не гудят, там гахкают гидравлические молоты, аж асфальт вокруг сотрясается дрожью; в жерлах жарких печей ревёт пламя форсунок, раскаляя до алой белизны болванки железа загруженные в их огонь.

Да ещё вентиляторы воют в своих круглых коробах с намордниками из сетки: размах лопастей у такого вентилятора метровый – раз рубанёт и... Вот для того и сетки.

Короче, не сыщешь более подходящего места, чем Кузнечного цех, для занятий вокалом: ори, сколько влезет, никому твою лажу не слышно, даже и сам я не слышу, но ору:

«О, мами,
О, мами-мами блу,
О мами блу...

Но это я ору, пока мой напарник Боря узнаёт сколько чего нам сегодня грузить.

Борю тоже перевели в подсобники за нарушение трудовой дисциплины, но он в этом цеху местный – кузнец из Кузнечного. Ему лет за тридцать, светловолосый, мелковатый, по виду даже и не скажешь, что кузнец, а залетел за пребывание в нетрезвом виде.

Наша работа проста и неизменна – загрузка болванок в печи.

Болванки дожидаются нас в левом крыле Кузнечном, это куски осей от колёсных пар вагонов и локомотивов нарезанные газосварщиками во время первой смены.

Болванки, конечно же, неподъёмные, поэтому в крыле имеется кран-балка с тельфером.

Я цепляю их захватом-клещами, а Боря орудует кнопками пульта, что свисает с кран-балки, и переносит груз на вагонетку. Там я их направляю и придерживаю, пока не расстегнётся захват.

Таким макаром мы загружаем несколько рядов, в зависимости от длины, а значит и веса болванок, потому что вагонетку нам же самим и толкать вдоль узкой рельсовой колеи.

Мы выталкиваем её в основной корпус на поворотный круг. Он смахивает на крышку канализационного люка, но на самом деле подвижный. Упёршись телом в торчащие хвосты болванок, мы проворачиваем на нём нашу вагонетку на 90 градусов и катим дальше по рельсам до нужной печи.

Самое трудное – сдвинуть вагонетку с места, тут уж приходится упираться рогом, а когда та начинает потихонечьку двигаться, то всё – ты наша!

Под огненным жерлом печи – железная полка. Набычившись, чтоб спрятать лицо от адского жара, Боря ставит на полку трубу-ролик, шириною в полметра.

На ролик мы взваливаем продолговатую лопату с приподнятыми бортиками, чтобы болванки не скатывались с неё по сторонам. Рукоять лопаты невероятно длинная, метров пять, и она не из железа, а стальная, сечением шесть на четыре сантиметра, а заканчивается  поперечиной, за которую могут ухватить двое рабочих – по одному с каждой стороны от рукояти.

Но пока что лопату за поперечину удерживаю я один, потому что Боря, уже здешним тельфером, перекладывает одну болванку из вагонетки в лопату, прикрывая ухо вздёрнутым плечом.

Он отгоняет тельфер обратно к вагонетке, подходит ко мне и мы ухватываем каждый свою половину поперечины.

— И!..

Плечом к плечу, переходя на бег, мы толкаем лопату по ролику на три-четыре ускоренные шага навстречь геене в пещи огненной. И тут надо вовремя подпрыгнуть, чтобы в воздухе синхронно приналечь на поперечину, упругая стальная рукоять свибрирует на ролике и подбросит болванку с лопаты; а про лицо беспокоиться нечего, оно само по себе отвернётся от палящего жара раскалённой печи, где бушует пламя форсунок.

Вот почему Боря работает в брезентовом фартуке кузнеца, а я дожигаю свой когда-то любимый красный свитер.

Защитно вскинув плечи и отворачивая прочь опалённые лица, мы вытаскиваем лопату обратно на ролик и Боря идёт за следующей болванкой.

«Туда-сюда... обратно...
Ах, как оно приятно!..

Потом мы гоним порожнюю вагонетку за новой партией болванок.

В печи их тоже надо укладывать слоями и рядами, начиная как можно глубже, иначе не поместятся. Чем больше загружено, тем короче пробежки с лопатой.

Я не сразу освоил синхронный прыжок и Боря крыл меня неслышным в грохоте и гуле матом, потому что не долетевшая до нужного места болванка будет ебать мозги при загрузке остальных. Но навык гитариста помог мне уловить ритм...

Боря немногословен, у меня с вентилятором больше общения, с которым воплю дуэтом, хотя вряд ли в терцию. Но однажды Боря прокричал мне в самое ухо:

— Сегодня сорок тонн загрузили!

Он улыбался, на зубах и в белках его глаз играли багровые отблески огня в печи.

Мать твою! Трудовая победа!

Херня всё это – пустые слова. Просто мы сделали это.

"You load sixteen tons and what do you get?
Another day older and deeper in debt..."

Работа наша в две смены – во вторую и в третью, а в первую наши болванки вытаскивают из печей на наковальни.

Зато в день получки я глазам своим не поверил: у меня за месяц сто двадцать рублей!

«...на нижеоплачиваемую должность...»

«Ha-ha, Mr. Lebedev!
Ha-ha, Mr. Heath!..

Ну, а кузнецам кассирка вообще по три нераспечатанные пачки выдавала: три сотни, плюс там ещё рублями. Да, Боря! Пить надо меньше.

«Туда-сюда... обратно...
Ах, как оно приятно!..

(...всегда проклинал, проклинаю и буду проклинать себя за ту ночь, когда издал я вопль тупого бурсака, но слово – не воробей... Сказанного не воротишь...)

А Ольге хотелось ещё чего-то...Один раз, когда я бросал болванки в её печь, она начала требовать:

— Скажи!.. что!.. ты сейчас!.. делаешь?..

— Я с тобой!.. занимаюсь!.. любовью!..

— Не так скажи!..

— Я!.. люблю!.. тебя!..

— Не!.. так!...

— А!.. как?..

— Сам!.. знаешь!..

И мне пришлось выстанывать:

— Я!.. е!.. бу!.. те!.. бя!..

— А!..

— Я!.. те!.. бя!.. е!.. бу!..

— О!..

Тёмная кухня, ребёнок спит: что там она ещё понимает...

В другой раз из темноты:

— Ударь меня!

— Ты что – чокнулась?

— Нет! Ударь меня!

Заставила-таки, шлёпнул слегка по щеке.

— Не так! Сильно ударь!

Всё равно ж не отстанет, шлёпнул звучнее – лежит, плачет.

— Ты что?

Плачет.

Пришлось утешать самым правильным, по-моему, способом... И было хорошо.

Потом лежу думаю: зачем ей это? Пощёчина, как наказание за проступок?

Ничего такого за ней не знаю. До меня? Без меня? Вместо?..

(...есть мысли, которые лучше не начинать думать, а если начал, то лучше уж не додумывать до конца...)

В конце мая истёк срок моего наказания и в тот же день я получил повестку: двадцать седьмого числа явиться для призыва в армию.

И снова было застолье во дворе, потому что на Посёлке проводы в армию почти что та же свадьба, только без криков «горько!».

Все пили, пели, но без музыки «Орфеев», и моя мать носила вокруг стола Леночку в распашонке и простынке, а та хваталась крохотными пальчиками за ворот бабушкиного халата и, удивлённо развесив розовые губки, озиралась по сторонам...

Наутро меня проводили до двухэтажного Дома глухонемых рядом с мостом в железнодорожной насыпи над проспектом Мира. Там собралось много призывников в кепках на обритых головах и ещё больше провожающих.

Толик Архипенко упорно всем доказывал, что у меня всё будет хорошо. Ольга просто плакала.

Призывников посадили в два большие автобуса, те было тронулись, но, вывернув на проспект, опять остановились – кого-то не хватало. Мы вышли на обочину.

Провожающие ломанулись через дорогу. Ольга добежала первой.

Она целовала меня мягкими мокрыми губами и прижималась мягкой грудью без лифчика, под кофточкой в полоску с коротким рукавом, тоже мокрой от её слёз.

Тут подвезли опоздавшего. Нам сказали садиться обратно.

Завёлся мотор. Дверь захлопнулась и автобус уже окончательно, безостановочно и безвозвратно повёз туда, где армия сделает из меня настоящего мужчину и защитника нашей Советской Родины.

~ ~ ~



стрелка вверхвверх-скок