автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

страница с матом

А в феврале я проштрафился ещё больше.

Лёха отправлялся в город Коростень, чтобы привезти электрогитары для КЭМЗа.

Я тоже хотел с ним поехать и начал отпрашиваться в кабинете начальства, но мне сказали дождаться начальника цеха.

Когда в проходе Механического показалась чёрная шинель Лебедева, я вышел ему навстречу, но у него, как видно, спина ещё недостаточно распрямилась, или накануне слишком прямой была, и он сказал мне «нет».

Тут меня зло взяло и я ушёл, всё равно ж в рабочее ещё не переодевался, но оказалось, что Лёха уже уехал.

Вобщем, мне за этот день прогул поставили и начальник цеха издал приказ: за нарушение трудовой дисциплины перевести меня на нижеоплачиваемую должность — чернорабочим в Кузнечный цех завода КПВРЗ на три месяца.

Вы лучше лес рубите на гробы —
в прорыв идут штрафные батальоны…

В кузнечном цеху станки не гудят, там гахкают гидравлические молоты, аж асфальт вокруг сотрясается дрожью; в жерлах жарких печей ревёт пламя форсунок, раскаляя до алой белизны болванки железа загруженные в их огонь.

Да ещё вентиляторы воют в своих круглых коробах с намордниками из сетки: размах лопастей у такого вентилятора метровый — раз рубанёт и… Вот для того и сетки.

Короче, не сыщешь более подходящего места, чем Кузнечного цех, для занятий вокалом: ори, сколько влезет, никому твою лажу не слышно, даже и сам я не слышу, но ору:

О, мами,
О, мами-мами блу,
О мами блу…

Но это я ору, пока мой напарник Боря узнаёт сколько чего на сегодня грузить.

Борю тоже перевели в подсобники за нарушение трудовой дисциплины, но он в этом цеху местный — кузнец из Кузнечного.

Ему лет за тридцать, светловолосый, мелковатый, даже и не скажешь, что кузнец, а залетел за пребывание в нетрезвом виде.

Наша работа — загрузка болванок в печи.

Болванки мы берём из левого крыла в Кузнечном, это куски осей от колёсных пар вагонов и локомотивов нарезанные газосварщиками во время первой смены.

Болванки, конечно же, неподъёмные, поэтому в крыле есть кран-балка с тельфером.

Я цепляю их захватом-клещами, а Боря орудует кнопками пульта, свисающего от кран-балки, и переносит груз на вагонетку.

Там я их направляю и придерживаю, пока не расстегнётся захват.

Таким макаром мы загружаем несколько рядов, в зависимости от длины, а значит и веса болванок, потому что вагонетку нам самим же и толкать вдоль узко проложенных рельс.

Мы выталкиваем её в основной корпус на поворотный круг; он смахивает на крышку канализационного люка, но на самом деле подвижный.

На нём мы проворачиваем нашу вагонетку на 90 градусов и катим дальше по узкоколеечным рельсам до нужной печи.

Самое трудное — сдвинуть вагонетку с места, тут уж приходится упираться рогом, а когда та начинает потихонечьку двигаться, то всё — ты наша!

Под огненным жерлом печи — железная полка.

Набычившись, чтоб спрятать лицо от адского жара, Боря ставит на полку трубу-ролик, шириною в полметра.

На ролик мы взваливаем продолговатую лопату с приподнятыми бортиками, чтобы болванки не скатывались с неё по сторонам.

Рукоять лопаты длиной метров пять, и она не из железа, а стальная, сечением шесть на четыре сантиметра.

Заканчивается рукоять поперечиной, за которую могут ухватить двое рабочих — по одному с каждой стороны от рукояти.

Но пока что лопату за поперечину удерживаю я один, потому что Боря, уже здешним тельфером, перекладывает болванку из вагонетки в лопату, прикрывая ухо вздёрнутым плечом.

Он отгоняет тельфер обратно к вагонетке, подходит ко мне и мы ухватываем каждый свою половину поперечины.

- И!..

Переходя на бег, мы толкаем лопату по ролику на три-четыре широких шага.

Потом надо синхронно подпрыгнуть и налечь на поперечину, чтобы упругая стальная рукоять свибрировала и подбросила болванку с лопаты, и ещё надо успеть отвернуть лицо от опаляющего жара раскалённой печи, где бушует огонь из форсунок.

Вот почему Боря работает в брезентовом фартуке кузнеца, а я дожигаю свой когда-то любимый красный свитер.

Защитно вскинув плечи и отворачивая лица прочь, мы вытаскиваем лопату обратно на ролик и Боря идёт за следующей болванкой.

Туда-сюда… обратно…
А как оно приятно!..

Потом мы гоним порожнюю вагонетку за новой партией болванок.

В печи их тоже надо укладывать слоями и рядами, начиная как можно глубже, иначе не поместятся.

Чем больше загружено, тем короче пробежки с лопатой.

Я не сразу освоил синхронный прыжок и Боря крыл меня неслышным в грохоте и гуле матом, потому что недолетевшая до нужного места болванка будет ебать мозги при загрузке остальных.

Но навык гитариста помог мне уловить ритм...

Боря немногословен, у меня с вентилятором больше общения: дуэтом, хотя вряд ли в терцию.

Но однажды Боря прокричал мне в самое ухо:

- Сегодня сорок тонн загрузили!

Он улыбался, на зубах и в белках его глаз играли багровые отблески огня в печи.

Мать твою! Трудовая победа!

Фигня всё это — пустые слова, просто мы сделали это.

Работа наша в две смены — во вторую и в третью, а в первую наши болванки вытаскивают из печей на наковальни.

Зато в день получки я глазам своим не поверил: у меня за месяц сто двадцать рублей!

«…на нижеоплачиваемую должность…»

- Ha-ha, Mr. Lebedev!
- Ha-ha, Mr. Heath!..

Ну, а кузнецам кассирка вообще по три нераспечатанные пачки выдавала: три сотни, плюс там ещё рублями.

Да, Боря! Пить надо меньше.

Туда-сюда… обратно…
А как оно приятно!..

( … всегда проклинал, проклинаю и буду себя проклинать за ту ночь, когда издал я вопль тупого бурсака.

Слово — не воробей… Сказанного не воротишь…)

А Ольге хотелось ещё чего-то…

Один раз, когда я бросал болванки в её печь, она начала требовать:

- Скажи!.. что!.. ты сейчас!.. делаешь?..

- Я с тобой!.. занимаюсь!.. любовью!..

- Не так скажи!..

- Я!.. люблю!.. тебя!..

- Не!.. так!…

- А!.. как?..

- Сам!.. знаешь!..

И мне пришлось выстанывать:

- Я!.. е!.. бу!.. те!.. бя!..

- А!..

- Я!.. те!.. бя!.. е!.. бу!..

- О!..

Тёмная кухня, ребёнок спит: что там она ещё понимает…

В другой раз из темноты:

- Ударь меня!

- Ты что?

- Нет, ударь меня!

Заставила-таки, шлёпнул слегка по щеке.

- Не так! Ударь сильно!

Всё равно ж не отстанет, ударил звучнее — лежит, плачет.

- Ты что?

Плачет.

Пришлось утешать самым надёжным, по-моему, способом... И было хорошо.

Потом лежу думаю: зачем ей это? Пощёчина, как наказание за проступок?

Ничего такого за ней не знаю.

До меня? Без меня? Вместо?..

( … есть мысли, которые лучше не начинать думать, а если начал, то лучше уж не додумывать до конца…)

В конце мая истёк срок моего наказания и в тот же день я получил повестку: двадцать седьмого числа явиться для призыва в армию.

И снова было застолье во дворе, потому что на Посёлке проводы в армию почти что та же свадьба, только без криков «горько!».

Все пили, пели, но без «Орфеев», и моя мама носила вокруг стола Леночку в распашонке и простынке, а та хваталась крохотными пальчиками за ворот бабушкиного халата и, удивлённо развесив розовые губки, озиралась по сторонам...

Наутро меня проводили до двухэтажного Дома глухонемых рядом с мостом в железнодорожной насыпи над проспектом Мира.

Там собралось много призывников в кепках на обритых головах и ещё больше провожающих.

Толик Архипенко упорно доказывал всем, что у меня всё будет хорошо, Ольга просто плакала.

Призывников посадили в два большие автобуса, те было тронулись, но, вывернув на проспект, опять остановились — кого-то не хватало.

Мы вышли на обочину.

Провожающие ломанулись через дорогу.

Ольга добежала первой.

Она целовала меня мягкими мокрыми губами и прижималась мягкой грудью без лифчика, под кофточкой в полоску с коротким рукавом, тоже мокрой от её слёз.

Тут подвезли опоздавшего.

Нам опять сказали садиться в автобус.

Завёлся мотор.

Дверь захлопнулась и автобус уже окончательно, безостановочно и безвозвратно повёз туда, где армия сделает из меня настоящего мужчину и защитника родины.

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок