автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





После очередной вечерней проверки я ушёл в Дёмино и отыскал там дом Ирины, с которой познакомились на танцах. Там у неё ещё и сестра оказалась старшая, которая начала со мной тет-а-теты устраивать и ставить в известность, что Ирине, за все её девятнадцать лет ещё ни один подлец не попался и нельзя ли на мой военный билет, кстати, посмотреть?

Это она, типа, намекнула, что её младшая сестра – целка.

— Не бойся; я – не подлец.

А насчёт военного билета, который, согласно устава внутренней службы, я держал во внутреннем кармане хэбэ́, так где ж я тебе его возьму? (Там же как раскроешь, справа внизу: «жена Ольга Абрамовна».) Нет билета, билета нет, нам его только в увольнение из сейфа выдают.

Потом пришёл муж старшей сестры, по имени Сеня. Сперва он, типа, ревновать начал, но потом все чай попили и я ушёл...

Через неделю в кочегарку солдатик из отдельной роты зарулил: там, говорит, у забора какая-то девушка меня спрашивает. Я – туда, а там – Ирина.

Дёминские иногда из Ставрополя в своё село по шоссе пешком шли: парами, или по три, а тут – одна.

Привет. Привет. Поцелуи.

Договорились, что после вечерней проверки приду в село.

— Проводишь меня немного?

Это значит вдоль всего забора, мимо штаба, мимо КПП.

— Нет. Я тебя возле того угла подожду.

Я прошёл по дорожкам внутри части, она, параллельно, по шоссе, а от дальнего угла забора я её даже проводил немного.

(...теперь вот жалею – такую упустил возможность. Ведь как же красиво могли б мы пройти вдоль всего стройбата: не спеша, поглощённые только друг другом, не видя унылых бараков за кирпичным забором...

А если б дежурный прапор остановил у КПП, я б мог ему сказать...

Хотя какая теперь разница что мог бы я ему сказать, если упустил – струсил и прошёл через часть, как шавка...)

Ночью она разделась до трусов, но не дальше. Трусы были большие и свободно растягивались. Новерно, после всех тех, кто, как и я, хотел, но не сумел стать подлецом.

Под утро я ушёл несолоно хлебавши, на этот раз даже без чая...Шесть километров по шоссе, когда вокруг тебя природа пробуждается для нового дня – это прекрасно.

Светало, но солнце ещё не поднялось над линией горизонта. Недалеко на взгорке я увидел коня среди зелени широколистых трав и, без раздумий, сразу свернул к нему. Идиотизм – я в жизни не садился на коня, но так вдруг захотелось.

Он начал уходить, а я преследовать, но не догнал, а только насквозь промочил штаны хэбэ́ в росяных травах. Пришлось вернуться на асфальт. Я шёл дальше и орал всякие песни – всё равно здесь некому слышать мою лажу:

«Спи – ночь в и-ю-не только шеееееееееееесть часов!..

Потом я получил от неё письмо отправленное из Ставрополя: «...болит душа – по ком? – по тебе!..» Красивые слова, жаль бестолку пропали – меня уже загарпунила та, что «...была безмерно счастлива...»

(...на письмо я не стал отвечать, но искренне надеюсь, что Ирине всё же попался подходящий подлец, и что стали они жить-поживать, да добра наживать...)

По истечении первого года срочной службы в рядах вооружённых сил СССР, военнослужащий получает 10-дневный отпуск, чтобы побывать на родине – откуда призывался.

Когда я заикнулся об этом майору Аветисяну, он и слушать не захотел: разве Ваня продержится без сменщика десять дней?

Ваня сказал, что да, продержится и тогда Аветисян пообещал мне отпуск, так и быть, если я сделаю косметический ремонт кочегарки, то есть побелю её изнутри.

Слесарь, рядовой Тер-Терян, показал мне место в бурьянах, где зарыта была в земле известь недоиспользованная в предыдущих ремонтах. Я разводил её в банном тазике с ушками, втаскивал под потолок по опёртой на стену лестнице и широкой кистью – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – белил куда мог дотянуться.

Местами лестницу приходилось опирать на проложенные под потолком трубы – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – цирк, да и только – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – хотя разве каждый день мальчикам достаётся побелить забор?

И всё же, никакой Том Сойер не выдержит недели циркового ремонта – два громадных высоченных зала и большущие печи с парой спаренных котлов в каждой.

Предвкушение – вот что помогло мне продержаться эту неделю: ведь мы с Ольгой – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – столько всего ещё не перепробовали – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – за эти десять дней, вернее ночей – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – мы с ней и так будем, и так, и даже так – ...шлёп-плюх...шлёп-плюх... – десять ночей, которые потрясут мир – ...шлёп-шлёп-плююююююх!.

И вот ремонт закончен, бетонный пол в обоих залах забрызган разнокалиберными белыми каплями, трубы под потолком наскоро обтёрты. Побелка не то, чтобы очень равномерная, но повсеместная – без пропусков; два зала и две громадины-печи.

— Товарищ майор, ремонт закончен.

— Это ремонт называется?

— Товарищ майор, вы же обещали...

— Я ничего не обещал!

Так майор Аветисян поимел Тома Сойера.

ШЛЁП-ПЛЮХ!..

После ужина Серый явился в кочегарку, ведь в части все всё обо всём знают.

— Наебáл?

— Да.

— Ничё. Ща мы в Париж полетаем.

Из внутреннего кармана хэбэ́ он достаёт многократно сложенный лист газеты, разворачивает до места, где, типа, закладка из тонкой пластинки горчичного цвета, открашивает щепотку и складывает газету как была.

Затем он разминает папиросу «Беломор-канал», чтобы табак высыпался в ладонь на крошки от пластинки, и смешивает их. Пустая папироса утыкается в горстку смеси и, мелко подёргиваясь, поглощает, заполняется ею...

Хоть я никогда ещё не видел как это делается, всё же знаю, что это он забил косяк.

— Взрывай,– и он поднёс горящую спичку.– Дым в себе держи.

Мы выкуриваем косяк, передавая его друг другу, я старательно повторяю его способ втягивания и задержки дыма в лёгких.

— Ну, чё?

— Чё чё?

— Ты чё? Тебя не цапануло? Ну, ты и лосяра!

— Извини.

И он разочарованно свалил на вечернюю проверку...


стрелка вверхвверх-скок