автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Меня прикрепили учеником к слесарю Петру Хоменко; на три месяца.

Он, отчасти, и радовался: за ученика наставнику полагается прибавка к зарплате, но, вместе с тем, не знал что ему со мной делать, после того как дал мне запасной ключ от своего ящика под тисками, чтоб и я мог складывать туда свой молоток, зубило и напильник, выданные под расписку Инструментальным цехом. Ну, показал он мне как из тонкой сталистой проволоки изготовить чертилку, а дальше?

В нашем ряду тисков редко когда увидишь работающего рабочего, разве что в конце рабочего дня, когда он клепает какую-нибудь шабашку для хозяйственных нужд своей хаты.

Однако, все всегда при деле. Двое-трое работают со сварщиком на стеллажах. Кто-то ушёл на демонтаж рольганга в Литейном цеху. Кого-то старший мастер увёл устанавливать анкерные болты под стационарный тельферный кран в Котельном.

Вобщем, работа кипит... Где-то...

Рабочее место руководства это их кабинет над бытовкой, они там трудятся. Правда, начальник цеха Лебедев редко туда подымался, раза два за день, а где он работал после кратких рабочих визитов я не знаю.

Ему очень шла чёрная форменная шинель железнодорожника, хотя летом, конечно, её сменял пиджак, но всё равно такой же чёрный и с серебристыми пуговицами. При ходьбе начальник цеха держал спину настолько прямо, что не составляло труда догадаться – хорошо поддал человек перед променадом, но, сколько бы Лебедев ни принял на грудь, он не шатался ни капли. Ни-ни.

Рабочие его уважали, возможно за то, что он не засиживался в кабинете.

Дальше в табеле о рангах шли начальники участков.

Начальник ремонтного участка – Мозговой. Его писклявый голосок как-то не вязался с солидной комплекцией, но и его тоже уважали, за безвредность.

Один раз на ремонтном участке восстанавливали вогнутость профиля какой-то крупной детали от непонятно чего; у кого не спросишь: что оно за хрень? – ответ один:

— А х.. его знает!

Причём звук «у» протяжно так выговаривали, почти с подвывом:

— ...у-у-у-й его знает!

В общем, недели две они эту вогнутость шабровали, по очереди, кому делать не... то есть, нечего – берут шабер в руки и шабруют. Довели до зеркального блеска и уже другая хренотень—выпуклая такая—стала свободно входить и проворачиваться, туда-сюда...

Мозговой обрадовался – это ж на его участке трудовое достижение.

Ну, и тут Лёха из Подлипного, который недавно дембельнулся из армии, упёр, в конце рабочего дня, зубило в зеркально нашабренную поверхность и говорит:

— Ну, что, Мозговой, е...гм, то есть...долбануть?– и молоток над зубилом занёс.

А Мозговой в ответ усталым тонким голосом:

— Если ума нет, так е...гм, то есть... долбани.

Лёха пошутил, конечно, но Мозговой его не заложил, хотя и мог бы...

Начальник экспериментального участка Лёня (не помню уже по фамилии, вот широкую родинку на верхней губе помню, а фамилию – нет). Про него ещё не знали – уважать его, или не стоит; молодой ещё. Он до недавних пор сидел в гнездовьи мастеров, на первом этаже перед дверью в бытовку, а потом закончил что-то там заочное и поднялся по карьерной лестнице с перилами в кабинет начальства, где уже сидели инженер-технолог, за столом справа, спиной к окну, (но я его даже по имени не помню) и старший мастер Мелай.

Старший мастер был отцом Анатолия Мелая и  он всегда молчал своим широким, горизонтально прорезанный ртом, в отличие от певучего сына...

Два раза в месяц, по лестнице с поручнями, в кабинет поднималась кассирша с брезентовой сумкой: выдавать аванс, или зарплату, смотря какая часть месяца. В самый первый раз она отсчитала мне аванс одними рублёвками: двадцать две штуки. Когда я принёс свой первый заработок домой, то к приходу матери с работы разложил деньги на кушетке в кухне, да, именно разложил, по одной, чтоб больше казалось.

И я сказал:

— Мам, это тебе – распоряжайся.

А потом попросил у неё два рубля на сигареты, но не сказал зачем, потому что она ещё не знала, что я начал курить...

Рабочий день начинался в восемь утра. Мы проходили через пока что ещё тихий Механический в свою бытовку, где вдоль трёх стен стояли высокие фанерные шкафчики, и ещё два ряда—спиной к спине—делившие бытовку пополам по продольной оси.

Каждый шкафчик состоял из двух узких вертикальных секций: одно для чистой одежды, другое для спецовки выданной на год. Перегородка между секциями делила шкафчик не в полную его высоту, а лишь до поперечной полочки наверху: для шапки и газетного свёртка с обедом. Но мы обедать ходили домой – перемахнул через забор и за пять минут уже на хате.

Пока мы переодевались в рабочее и закуривали, в Механическом начинали, один за другим, включаться станки: вой, стукотня и громыханье их моторов сливались с визгом стали обдираемой резцами с заготовок.

Дверь слегка приглушала какофонию трудовых будней, но вскоре резко распахивалась и мастер Боря Сакун выгонял нас на работу; то есть к тискам, или к стеллажам во дворе, где мы, вроде бы, как бы, типа, при деле.

Оставшуюся часть дня Боря Сакун проводил сидя на ближней к двери в бытовку лавке за столом гнездовья мастеров, в который он упирался то одним, то другим локтем, и безостановочно курил сигареты «Прима», одну за другой. Невысокого роста, с поределыми волосами и какой-то обесцвеченостью в лице, он был всего лишь однофамильцем Влади, потому что оба отрицали какое-либо родство.

На него часто нападал приступ кашля, заставляя стянуть кепку на лицо и кашлять сквозь неё в притиснутые ладони. Если эта терапия не срабатывала, Боря бросал кепку на стол и, уткнувшись в неё кашляющим лицом, на ощупь доставал очередную сигарету, закуривал, и кашель стихал до следующего приступа.

Иногда он подымался из-за стола, чтоб, вскинув руки, по-кошачьи потянуться всем телом—таким тщедушным на фоне громыханья Механического цеха—потом опять закуривал и снова садился.

Один раз он пальцем поманил меня перейти от тисков за стол и, перекрикивая рокочущий вой станков, начал рассказывать как сразу после войны ходил на танцы в клуб Подлипного, а хлопцы там стали присикуваться и он убежал, но они погнались и пришлось отстреливаться из кювета пистолетом «вальтер», а ещё на его глазах кончали всесоюзного вора в законе по кличке Кущ, который заехал в Конотоп, но за ним уже следили и на улице Будённого просто подошли и шмальнули в затылок, тут же и «воронок» подкатил, и ему, тогда ещё молодому пареньку Боре, сказали взять Куща за ноги и помочь закинуть в машину.

— Такого материала, как у Куща на том костюме и сейчас нигде не купишь,– докричал он, снимая пальцами с губ волоконце табака от сигареты «Прима»...

Но не всегда Боря Сакун смотрелся таким несчастным и затурканным. Однажды Владя зазвал меня в Лунатик, полюбоваться как наш мастер муштрует балетный кружок. В зале на втором этаже десяток девушек держались за поручень вдоль зеркальной стены и Боря наш вышагивал вдоль их строя как петушок карра, в коротком ромбовидном галстуке, а показывая им движенье, закинул ногу чуть не выше головы...

Самое трудное время рабочего дня – это последние полчаса. В эти полчаса времени вообще нет: оно останавливается.

Лучше даже и не смотреть на те круглые электрические часы над оконными переплётами в торцевой стене – одно расстройство. Так и хочется подтолкнуть застывшую стрелку соломинкой.

(...почему соломинкой – не знаю, но именно так мне тогда хотелось, хоть я и понимал, что соломинка сама сломается, но не сдвинет эту железяку хренову...)

В Механическом мало-помалу стихают станки.

Слесари экспериментального участка поопирались, стоя, спинами на свои тиски: двухметроворостый Мыкола-старый высмаркивает свой лошадиный нос в комочек тряпочки землисто-пепельного цвета. Вот, блин, дэнди лондонский! А по виду и не скажешь, что у него даже и носовой платок при себе имеется.

Мыкола-молóдый задумчиво колупает гнойнички прыщей у себя на щеках.

Цок!

Без двадцати семи.

Смуглолицый Яша начинает мне рассказывать, как освободившая Конотоп Красная армия угнала его в своих рядах: на Запад!

Одиночный шабашник, врубив визгливый точильный круг за рельсами тупика, не мешает течению спокойного рассказа Яши.

Они бежали в атаку, а сзади для поддержки били наши «сорокопятки» и одному из наших яйца отстрелили.

Яша движением ладони показывает траекторию полёта 45-миллиметрового снаряда.

Так он ещё с полкилометра пробежал, пока кончился.

Я вспоминаю как тоже ничего не чувствовал, а только прыгала земля перед глазами, когда мы в Зарнице атаковали косматый туман над пустым полем и – верю Яше.

Он сдвигает кепку на затылок, открыв острый, как наконечник стрелы, уголок волос на лбу, откуда они, прямые и чёрные, тянутся назад под кепку. Ни единой сединки, на вид он вдвое моложе Бори Сакуна.

Мастер говорил, что когда устанавливали телевышку, то на самой верхней секции что-то не заладилось, а зима, мороз за тридцать, так Яша скинул свой овчинный полушубок, вскарабкался туда по тросу и оправил как надо.

Мыкола-старый на две головы выше него, и они, типа, приятели – после работы ездят домой одним и тем же дизель-поездом, только до разных остановок.

Цок!

Без семи. Можно идти переодеваться...


стрелка вверхвверх-скок