автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

Меня прикрепили учеником к слесарю Петру Хоменко; на три месяца.

Он, отчасти, и радовался: за ученика наставнику полагается прибавка к зарплате, но, вместе с тем, не знал что ему со мной делать, после того как дал мне запасной ключ от своего ящика под тисками, чтоб и я мог складывать туда свой молоток, зубило и напильник, полученные под расписку в Инструментальном цеху.

Ну, показал он мне как из тонкой сталистой проволоки изготовить чертилку, а дальше?

В нашем ряду тисков редко когда увидишь работающего рабочего, разве что в конце рабочего дня, когда он клепает какую-нибудь «шабашку» для хозяйственных нужд своей хаты.

Однако, все всегда при деле.

Двое-трое работают со сварщиком на стеллажах.

Кто-то ушёл на демонтаж рольганга в Литейном цеху.

Кого-то старший мастер увёл устанавливать анкерные болты под стационарный тельферный кран в Котельном.

Вобщем, работа кипит… Где-то…

Рабочее место руководства это их кабинет над бытовкой.

Правда, начальник цеха Лебедев туда редко заглядывал, раза два за день; где он работал после кратких рабочих визитов я не знаю.

Ему очень шла чёрная форменная шинель железнодорожника, хотя летом, конечно, её сменял пиджак, но всё равно такой же чёрный и с серебристыми пуговицами.

При ходьбе начальник цеха держал спину настолько прямо, что не составляло труда догадаться — хорошо поддал человек перед променадом, но, сколько бы Лебедев ни принял на грудь, он не шатался ни капли.

Ни-ни.

Рабочие его уважали, возможно за то, что он не засиживался в кабинете.

Дальше шли начальники участков.

Начальник ремонтного участка — Мозговой.

Его писклявый голосок как-то не вязался с солидной комплекцией, но и его тоже уважали, за безвредность.

Один раз на ремонтном участке восстанавливали вогнутость профиля какой-то крупной детали от непонятно чего; у кого не спросишь: что оно за хрень? — ответ один:

- А х... его знает!

Причём звук «у» протяжно так выговаривали, почти с подвывом:

- …у-у-у-й его знает!

Вобщем, недели две они эту вогнутость шабровали, по очереди, кому делать не... то есть, нечего — берут шабер в руки и шабруют.

Довели до зеркального блеска и уже другая хренотень — выпуклая такая — стала свободно входить и проворачиваться, туда-сюда…

Мозговой обрадовался — это ж на его участке трудовое достижение.

Ну, и тут Лёха из Подлипного, который недавно дембельнулся из армии, упёр, в конце рабочего дня, зубило в зеркально нашабренную поверхность и говорит:

- Ну, что, Мозговой, е... (то есть) долбануть?- и молоток над зубилом занёс.

А Мозговой в ответ усталым тонким голосом:

- Если ума нет, так е... (то есть) долбани.

Лёха пошутил, конечно, но Мозговой его не заложил, хотя и мог бы...

Начальник экспериментального участка Лёня — не помню уже по фамилии, вот широкую родинку на верхней губе помню, а фамилию — нет.

Про него ещё не знали — уважать его, или нет; молодой ещё.

Он до недавних пор сидел за столом мастеров, на первом этаже перед дверью в бытовку, а потом закончил что-то там заочное и поднялся по карьерной лестнице с перилами в кабинет начальства...

Потом шёл инженер-технолог, сидевший за столом спиной к окну, но я его даже по имени не помню...

И старший мастер Мелай, отец Анатолия.

У него был широкий, горизонтально прорезанный рот и он всегда молчал, в отличие от певучего сына...

Два раза в месяц, по лестнице с поручнями, в кабинет поднималась кассирша с брезентовой сумкой: выдавать аванс, или зарплату.

В самый первый раз она отсчитала мне аванс одними рублёвками: двадцать две штуки.

Когда я принёс свой первый заработок домой, то к приходу мамы с работы разложил деньги на кушетке в кухне, да, именно разложил: по одной, чтоб больше казалось.

И я сказал:

- Мама, это тебе — распоряжайся.

А потом попросил у неё два рубля на сигареты, но не сказал зачем...

Рабочий день начинался в восемь утра.

Мы проходили через тихий ещё Механический в свою бытовку, где вдоль трёх стен стояли высокие фанерные шкафчики, и ещё два ряда — спиной к спине — делившие бытовку пополам по продольной оси.

Каждый шкафчик состоял из двух узких вертикальных секций: одно для чистой одежды, другое для спецовки выданной на год.

Перегородка между секциями делила шкафчик не в полную его высоту, а лишь до поперечной полочки наверху: для шапки и газетного свёртка с обедом.

Но мы обедать ходили домой — перемахнул через забор и за пять минут уже на хате.

Пока мы переодевались в рабочее и закуривали, в Механическом начинали, один за другим, включаться станки: вой, стукотня и громыханье их моторов сливались с визгом стали обдираемой резцами с заготовок.

Дверь слегка приглушала какофонию трудовых будней, но вскоре резко распахивалась и мастер Боря Сакун выгонял нас на работу; то есть к тискам, или к стеллажам во дворе, где мы, вроде бы, как бы, типа, при деле.

Оставшуюся часть дня Боря Сакун проводил сидя на ближней к двери в бытовку лавке за столом гнездовья мастеров, в который он упирался то одним, то другим локтем, и безостановочно курил сигареты «Прима», одну за другой.

Невысокого роста, с поределыми волосами и какой-то обесцвеченостью в лице, он был всего лишь однофамильцем Влади, потому что оба отрицали какое-либо родство.

На него часто нападал приступ кашля, заставляя стаскивать кепку на лицо и кашлять сквозь неё в притиснутые ладони.

Если приступ затягивался, Боря бросал кепку на стол и, уткнувшись в неё кашляющим лицом, на ощупь доставал очередную сигарету, закуривал, и кашель стихал до следующего приступа.

Иногда он подымался из-за стола, чтоб, вскинув руки, по-кошачьи потянуться всем телом — такой тщедушный на фоне громыханья Механического цеха — потом опять закуривал и снова садился.

Один раз он пальцем поманил меня перейти от тисков за стол и, перекрикивая рокочущий вой станков, начал рассказывать как сразу после войны ходил на танцы в клуб Подлипного, а хлопцы там стали присикуваться и он убежал, но они погнались и пришлось отстреливаться из кювета пистолетом «вальтер», а ещё на его глазах кончали всесоюзного вора в законе по кличке Кущ, который заехал в Конотоп, но за ним уже следили и на улице Будённого просто подошли и шмальнули в затылок, тут же и «воронок» подкатил, и ему, тогда ещё молодому пареньку Боре, сказали взять Куща за ноги и помочь закинуть в машину.

- Такого материала, как у Куща на том костюме и сейчас нигде не купишь,- докричал он, снимая пальцами с губ волоконце табака от сигареты «Прима»...

Однако, не всегда Боря Сакун смотрелся таким несчастным и затурканным.

Однажды Владя зазвал меня в Лунатик, полюбоваться как наш мастер муштрует балетный кружок.

В зале на втором этаже десяток девушек держались за поручень вдоль зеркальной стены и Боря наш вышагивал вдоль их строя как петушок карра, в коротком ромбовидном галстуке, а показывая им движенье, закинул ногу чуть не выше головы...

Самое трудное время рабочего дня — это последние полчаса.

В эти полчаса времени вообще нет: оно останавливается.

Лучше даже и не смотреть на те круглые электрические часы над оконными переплётами в торцевой стене — одно расстройство.

Так и хочется подтолкнуть застывшую стрелку соломинкой.

( … почему соломинкой — не знаю, но именно так мне тогда хотелось, хоть я и понимал, что соломинка сама сломается, но не сдвинет эту железяку хренову…)

В Механическом мало-помалу стихают станки.

Слесари экспериментального участка поопирались, стоя, спинами на свои тиски: двухметроворостый Мыкола-старый высмаркивает свой лошадиный нос в комочек тряпочки землисто-пепельного цвета, я б в жизни не подумал, что у него даже и носовой платок при себе имеется.

Мыкола-молóдый задумчиво колупает гнойнички прыщей у себя на щеках.

Цок!

Без двадцати семи.

Смуглолицый Яша начинает мне рассказывать, как освободившая Конотоп Красная армия угнала его в своих рядах: на Запад!

Одиночный «шабашник», врубив визгливый точильный круг, не мешает течению спокойного рассказа Яши.

Они бежали в атаку, а сзади для поддержки били наши «сорокопятки» и одному из наших яйца отстрелили.

Яша движением ладони показывает траекторию полёта 45-миллиметрового снаряда.

Так он ещё с полкилометра пробежал, пока кончился.

Я вспоминаю как тоже ничего не чувствовал, а только прыгала земля перед глазами, когда мы в Зарнице атаковали косматый туман над пустым полем и — верю Яше.

Он сдвигает кепку на затылок, открывая острый, как наконечник стрелы, уголок волос на лбу, откуда они, прямые и чёрные, тянутся назад под кепку.

Ни единой сединки, на вид он вдвое моложе Бори Сакуна.

Боря Сакун говорил, что когда устанавливали телевышку, то на самой верхней секции что-то не заладилось, а зима, мороз за тридцать, так Яша скинул свой овчиный полушубок, вскарабкался туда по тросу и оправил как надо.

Мыкола-старый на две головы выше него, и они, типа, приятели — после работы ездят домой одним и тем же дизель-поездом, только до разных остановок.

Цок!

Без семи. Можно идти переодеваться...


стрелка вверхвверх-скок