автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

Помимо восполнения пробелов в моём образовании, она была нужна мне, неизмеримо больше, ради тех мгновений, когда я умлевал.

Например, в тот вечер, когда мы шли на Мир в кино и она позволила взять её за руку.

О! Этого не передать!

Я ощутил нежную кожу её предплечья — округлого. мягкого — потому что на ней было летнее платье, а руку её я ухватил вокруг бицепса, хотя какие там у девушек бицепсы?

Начиная от железнодорожного моста над проспектом и почти до самой площади, я находился в полном улёте, пока она не объяснила, что правильнее когда девушка сама берёт тебя под руку, и дальше мы уже шли как она показала, тоже ничего, хотя перед этим…

И тут я получил удар шаровой молнии — шагая рядом и увлечённо говоря о чём-то, она полуобернулась ко мне и — О! — её большая тугая правая грудь прильнула к моему предплечью.

Блаженство до потери пульса...

Так что мне было о чём думать возле печей Овощной базы, меняя аккорды на недостававшей, но заново найденной клёпке...

Узревшему свет истины трудно не скатиться в просветительство: я попытался поделиться благоприобретённым знанием с моей сестрой.

Мы тогда топали вдоль Литейной в направлении Клуба и она вдруг сказала:

- А давай-ка я возьму брата под кренделя!- и взяла меня под руку.

- Слушай, малá, - сказал я, потому что мы с братом, а за нами и наши друзья редко звали её по имени, а только «малá», или «рыжая».

- Я могу научить тебя приёмчику, что любой парень враз будет твой.

- Да, ну?- сказала мне сестра.- Ты, типа, про этот, что ли?

И полуобернувшись ко мне на ходу, она прикоснувшись грудью к моему предплечью.

Какая беспросветная наивность! Вообразил, будто я хоть что-то могу узнать раньше своей проныры сестры!

Мне пришлось извиняться и мы хохотали, чуть ли не до самого Клуба, надо мной, нахальным лопухом...

Увы, но счастье не бывает бесконечным; в один из вечеров, возле уже закрытого гастронома номер один, между Базаром и Путепроводом, к нам с Натали́ подошёл парень и мы остановились для разговора.

Вернее, разговаривали только они, потому что из одной школы, а я просто стоял рядом.

Рубаха на нём была классная, я таких ещё не видел — в широкую красно-зелёную полоску, как на пижамах, не то чтоб у меня когда-либо была пижама, но в кино-то можно увидать.

Он бодро хвастался в какой из московских вузов он поступит как нечего делать, ведь его дядя — дипломат, который знает всех, а после экзаменов они на дядиной «волге» поедут на Чёрное море, где молодой племянник станет наживкой для съёма девочек.

Потом они сказали друг другу «пока» и мы с ним, наконец-то, разошлись в разные стороны, но настроенье Натали́ явно испортилось.

Возле калитки своей хаты она мне рассказала, что какое-то время встречалась уже с одним парнем и однажды вечером они ехали в пустом автобусе, и он, оглянувшись на кондукторшу, сказал:

- Кондуктор — не человек!- и поцеловал Натали́.

И тогда у меня тоже испортилось настроение, ведь тут уж и ежу понятно, что они целовались и без кондукторши тоже, и ещё я подумал, что это, наверно, как раз и был этот самый красно-зелёный хлюст, но спрашивать не стал.

В тот вечер с Суворова на Нежинскую я шагал навеки придавленный горем...

Насколько житель Конотопа преуспевает в жизни определить несложно — достаточно узнать: имеет ли он домик на Сейму?

Вверх по течению от пляжного Залива, метров на пятьсот ближе к железнодорожному мосту, длинная затока вдавалась в чащу ивняка.

В конце неё, на белом песке между гибких ив, стояли домики товарищества «Присеймовье» — десятка три, а может и все пять.

Хотя, конечно, «домики» слишком громко сказано: просто будки со стенками из доски-вагонки и жестяными крышами.

Размером домики невелики — на две-три железные койки увязшие в глубоком песке пола, ну, а окна и вовсе ни к чему — у приехавшего отдыхать хозяина дверь день-деньской нараспашку.

Однако, если он рыбак, то дверь запрёт и спустится к затоке, где железные цепи на висячих замках приковывают к берегу неширокие, но длинные лодки-плоскодонки.

Уложив снасти на дно своей лодки, он отопрёт увесистый замок, сядет на доску-сиденье в узкой корме и, загребая одним веслом, выйдет из затоки на простор Сейма и направит свой чёлн в излюбленное место, где рыба у него прикормлена макухой, она же жмых.

Иметь домик большое удобство: купаться ходишь на Залив — напрямую через ивняк каких-нибудь метров двести, а вернувшись, готовишь обед на примусе, что гудит бензиновым пламенем на столе врытом в песок среди ив снаружи.

Многие выезжают в свой домик в пятницу вечерней электричкой, а возвращаются уже одной из воскресных.

А без домика на Сейм ездишь лишь по субботам и воскресеньям: утром — туда, а в пять, или семичасóвой — обратно.

Когда летом приехал Куба после первого курса мореходки и какой-то там ещё практики, мы, конечно же, решили рвануть на Сейм.

Только нужно было дождаться выходных, ведь у меня же работа, и кроме того по будням ОРСовские машины-будки не приезжали на Залив продавать мороженое.

- Чепа говорил, ты с Григоренчихой крутишь?

- Передай Чепе, что её зовут Натали́.

- Ну. так ты и её позови.

Натали́ согласилась совсем запросто и мы поехали вчетвером: Куба, Чепа, я и она.

Когда мы, сойдя с электрички, решали — куда: на Залив, или на озеро возле опушки соснового леса? — Натали́ предложила переплыть на ту сторону Сейма, где не будет такого дурдома, как на Заливе.

На другом берегу тоже есть домики и те, кто приехал туда в пятницу, встречают своих с утренней субботней электрички, чтоб перевезти их через реку, попросим — так и нас переправят.

Всё так и получилось и день тоже выдался отличный.

Мы нашли песчаную поляну посреди ивняка, совсем рядом с рекой, где-то метров за сто от домиков.

На мелком мягком песке мы расстелили единственное покрывало, которое только Натали́ догадалась привезти с собою.

Когда она переоделась в купальник, то затмила весь Film a divadlo, потому что при такой пышной груди и округлых бёдрах у неё оказалась на удивление тонкая талия.

Купаться мы ходили в заводь с привязанными плоскодонками; там отлогое песчаное дно и Чепа, Куба и я побесились как в старые добрые времена на Кандёбе.

После обеда из бутербродов и лимонада мы легли загорать.

На покрывале места хватало лишь для двоих: для Натали́ — это ж её покрывало, и для меня — ведь это я с ней встречаюсь.

Она лежала на спине, в чёрных очках от солнца, а я всё время на животе, стесняясь перевернуться из-за вздыбленных эрекцией плавок.

Наши плечи чуть-чуть соприкасались.

Мои кореша лежали ничком на горячем песке — тоже на животах — примостив свои недальновидные головы у нас в ногах, на углы расстеленного покрывала.

И — знойная тишь…

Разумеется, на следующий выходной мы поехали на то место только уже вдвоём.

И снова мы лежим на покрывале посреди жаркой тишины, длинные листья ивовых кустов вокруг замерли, не шелохнутся в насторожённо выжидающем молчаньи.

Нас только двое на песке этой открытой только небу овальной поляны.

Мои веки зажмурены, но солнце всё равно вливается сквозь их кровяно-красный туман и оборачивается чёрной болью.

- Голова болит,- чуть слышно выговариваю я.

Красный туман темнеет и мне становится невыразимо хорошо — она положила свою ладонь на мои веки.

Не открывая глаз, я нахожу рукой её запястье и неслышно тяну книзу, чтобы её ладонь соскользнула мне на губы.

Я благодарно целую нежную мягкую ладонь, что унесла мою боль, и растворяюсь в неизъяснимой неге; лучше этого нет ничего на свете.

Однако, когда она, приподнявшись на локте, склонила надо мной своё лицо и слила свои губы с моими, я узнал, что есть кое-что и получше, но просто этому нет названия.

Поцелуй?

Когда ты расплавлено таешь в купели встречных губ, тонешь в их необъятности и, вместе с тем, пари́шь…

Всё это и ещё целый океан совсем неописуемых чувств…

Всё это выразимо в трёх слогах: по-це-луй?

Ну, что ж, немало мы их сложили в тот летний день.

А когда мы шли уже к заводи для переправы на берег электрички, я остановил её в тесном ивняке и ещё раз поцеловал. Прощально. Дальше уж нельзя будет.

Она ответила на поцелуй усталыми губами, а потом, не глядя мне в лицо, как-то грустно произнесла:

- Глупенький. Тебе это ещё надоест.

Я не поверил ей…

( … один немецкий умник, по фамилии Бисмарк, однажды съумничал:

- На личном опыте учатся только дураки, я же предпочитаю учиться на опыте других.

«Я не поверил ей…»

А ведь даже сестра моя, Наташа, будучи младше меня на два года, не раз доказывала, что ей известно больше моего.

Да, далеко мне до Бисмарка с моим неверием опыту других.

Немного утешает то, что я всё ж не дурак — раз не умею учиться даже и на своём собственном опыте.

Интересно, к какой такой категории мне следует себя относить?

Ладно, не будем отвлекаться; сейчас этот вопрос не в тему…)

Огурцы вконец обрыдили.

Уже нехотя, просто от нечего делать, возьмёшь один из ящика, откусишь пару раз да и запустишь в ближайшую чащу бурьяна на территории Овощной базы.

Вобщем, я тоже сошёл с дистанции и отправился в контору ОРСа за расчётом.

Мне заплатили пятьдесят рублей за месяц и полторы недели, в жизни не приходилось держать в руках такую сумму, интересно, хватит ли на мопед? У кого бы спросить?

Разговор с мамой снял эти праздные вопросы:

- Серёжа, скоро школа начнётся. Тебе нужна одежда. Обувь тоже — и тебе и младшим. Сам знаешь как нам приходится выкручиваться.

- Да, есть у меня одежда! Я ж говорил тебе зачем иду на Базу.

- Те брюки, что я уже два раза перекрашивала? Это твоя одежда? В твоём возрасте стыдно в таком ходить.

…Прощай, мустанг моей мечты! Не мчаться нам с тобою по проспекту Мира, оставляя позади всякие «риги» и «десны»…


стрелка вверхвверх-скок