автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Помимо восполнения пробелов в моём образовании, она была нужна мне, неизмеримо больше, ради тех мгновений, когда я умлевал.

Например, в тот вечер, когда мы шли на Мир в кино и она позволила мне взять её за руку...О! Этого не передать!.

Я ощутил нежную кожу её предплечья—округлого, мягкого—потому что на ней было летнее платье, а руку её я ухватил вокруг бицепса, хотя какие там у девушек бицепсы?

Начиная от железнодорожного моста над проспектом Мира, мимо жилмассива Зелечак и почти до самой площади, я находился в полном улёте, пока она не объяснила, что правильнее когда девушка сама берёт тебя под руку, и дальше мы уже шли как она показала...Тоже ничего, хотя перед этим...

И тут я получил удар шаровой молнии – шагая рядом и увлечённо говоря о чём-то, она полуобернулась ко мне и—О!—её большая тугая правая грудь прильнула к моему предплечью...Блаженство до потери пульса...

Так что мне было о чём думать возле печей Овощной базы, меняя аккорды на своей не хватавшей клёпке, которая всё-таки нашлась...

Узревшему свет истины трудно не скатиться в просветительство – я попытался поделиться благоприобретённым знанием с моей сестрой. Мы тогда топали вдоль Литейной в направлении Клуба и она вдруг сказала:

— А давай-ка возьму я  братеню под крэндэля!– и взяла меня под руку.

— Слушай, малá,– сказал я, потому что мы с братом, а за нами и наши друзья редко звали её по имени, а только «малá», или «рыжая».

— Я могу научить тебя приёмчику, что любой парень враз будет твой.

— Да, ну?– сказала мне сестра.– Ты, типа, про этот, что ли?

И полуобернувшись ко мне на ходу, она прикоснувшись грудью к моему предплечью.

Какая беспросветная наивность! Вообразил, будто я хоть что-то могу узнать, хотя б на полсекунды раньше своей проныры сестры! Мне пришлось извиняться и мы хохотали, как чокнутые, чуть ли не до самого Клуба, что надо же, какой я самоуверенный лопух...

Увы, но счастье не бывает бесконечным; в один из вечеров, возле уже закрытого гастронома номер один, между Базаром и Путепроводом, к нам с Натали́ подошёл парень и мы остановились для разговора.

Вернее, разговаривали только они, потому что из одной школы, а я просто стоял рядом, как посторонний фонарный столб.

Рубаха на нём была классная, я таких ещё не видел – в широкую красно-зелёную полоску, как на пижамах, не то чтоб у меня когда-нибудь была пижама, но в кино-то можно увидать. Он бодро хвастался в какой из московских вузов он поступит, как нечего делать, ведь его дядя – дипломат, который знает всех, а после экзаменов они на дядиной «волге» поедут на Чёрное море, где молодой племянник станет наживкой для съёма девочек.

Потом они сказали друг другу «пока» и мы с ним, наконец-то, разошлись в разные стороны, но настроенье Натали́ явно испортилось.

Возле калитки своей хаты она мне рассказала, что какое-то время встречалась уже с одним парнем и однажды вечером они ехали в пустом автобусе, и он, оглянувшись на кондукторшу, сказал:

– Кондуктор – не человек!– и поцеловал Натали́.

И тогда у меня тоже испортилось настроение, ведь тут уж и ежу понятно, что они целовались и без кондукторши тоже, и ещё я подумал, что это, наверно, как раз и был этот самый красно-зелёный хлюст, но спрашивать не стал. В тот вечер с Суворова на Нежинскую я шагал навеки придавленный горем...

Насколько житель Конотопа преуспевает в жизни определить несложно – достаточно узнать: имеет ли он домик на Сейму?

Вверх по течению от пляжного Залива, метров на пятьсот ближе к железнодорожному мосту, длинная затока вдавалась в чащу ивняка. В конце её, на белом песке между гибких ив, стояли домики товарищества «Присеймовье» – десятка три, а может и все пять. Хотя, конечно, «домики» слишком громко сказано: просто будки со стенками из доски-вагонки и жестяными крышами.

Размером домики невелики – на две-три железные койки увязшие в глубоком песке пола, ну, а окна и вовсе ни к чему – у приехавшего отдыхать хозяина дверь день-деньской нараспашку.

Однако, если он рыбак, то дверь запрёт и спустится к затоке, где железные цепи на висячих замках приковывают к берегу неширокие, но длинные лодки-плоскодонки. Уложив снасти на дно своей лодки, он отопрёт увесистый замок, сядет на доску-сиденье в узкой корме и, загребая одним веслом, выйдет из затоки на простор Сейма и направит свой чёлн в излюбленное место, где рыба у него прикормлена макухой, она же жмых.

Иметь домик большое удобство: купаться ходишь на Залив – напрямую через ивняк каких-нибудь метров двести, а вернувшись, готовишь обед на примусе, что гудит бензиновым пламенем на столе врытом в песок среди ив снаружи.

Многие выезжают в свой домик в пятницу вечерней электричкой, а возвращаются уже какой-нибудь из воскресных. А без домика на Сейм ездишь лишь по субботам и воскресеньям: утром – туда, а в пять, или семичасóвой – обратно.

Когда летом приехал Куба после первого курса своей мореходки и какой-то там ещё практики, мы, конечно же, решили рвануть на Сейм. Только нужно было дождаться выходных, ведь у меня же работа, и кроме того по будням ОРСовские машины-будки не приезжали на Залив продавать мороженое.

— Чепа говорил, ты с Григоренчихой крутишь?

— Передай Чепе, что её зовут Натали́.

— Ну. так ты и её позови.

Натали́ сразу запросто согласилась и мы поехали вчетвером: Куба, Чепа, я и она.

Когда мы, сойдя с электрички, решали куда теперь—на Залив, или на озеро возле опушки соснового леса?—Натали́ предложила переплыть на ту сторону Сейма, где не будет такого дурдома, как на Заливе.

На другом берегу тоже есть домики и те, кто приехал туда в пятницу, встречают своих с утренней субботней электрички, чтоб перевезти их через реку, попросим – так и нас переправят. Всё так и получилось, наверное потому, что это она договаривалась с парнем с лодкой.

День выдался просто отличный. Мы нашли песчаную поляну посреди ивняка, совсем рядом с рекой, где-то метров за сто от домиков.

На мелком мягком песке мы расстелили единственное покрывало, которое только Натали́ догадалась привезти с собою. Когда она переоделась в купальник, то затмила весь Film a divadlo, потому что при такой пышной груди и округлых бёдрах у неё оказалась на удивление тонкая талия.

Купаться мы ходили в заводь с привязанными плоскодонками; там отлогое песчаное дно. Натали всё больше сидела в одной из лодок, но Чепа, Куба и я побесились как в старые добрые времена на Кандёбе.

После обеда из бутербродов и лимонада мы легли загорать. На покрывале места хватало лишь для двоих: для Натали́ – это ж её покрывало, и для меня – ведь это я с ней встречаюсь.

Она лежала на спине, в чёрных очках от солнца, а я всё время на животе, стесняясь перевернуться из-за вздыбленных эрекцией плавок. Наши плечи чуть-чуть соприкасались.

Мои кореша лежали ничком на горячем песке—упорно на животах—примостив свои недальновидные головы у нас в ногах, на углы расстеленного покрывала. И – знойная тишь...

Конечно же, в следующий выходной мы поехали на то место только уже вдвоём.

И снова мы лежим на покрывале посреди жаркой тишины, длинные листья густого гибкого ивняка замерли вокруг нас, не шелохнутся в насторожённо выжидающем молчаньи. Нас только двое на песке этой открытой лишь небу овальной поляны.

Мои веки крепко зажмурены, но солнце всё равно вливается сквозь их кровяно-красный туман и оборачивается чёрной болью.

— Голова болит,– чуть слышно выговорил мой вдруг осипший голос.

Красный туман темнеет и мне становится невыразимо хорошо – она положила свою ладонь на мои веки.

Не открывая глаз, я нахожу рукой её запястье и неслышно тяну книзу, чтобы её ладонь соскользнула мне на губы. Я благодарно целую нежную мягкую ладонь, что унесла мою боль, и растворяюсь в неизъяснимой неге, лучше которой нет ничего на свете.

Однако, когда она, приподнявшись на локте, склонила надо мной своё лицо и слила свои губы с моими, я узнал, что есть кое-что и получше, но просто этому нет названия.

Поцелуй?

Когда ты расплавлено таешь в купели встречных губ, тонешь в их необъятности и, вместе с тем, пари́шь...Всё это и ещё целый океан совсем неописуемых чувств...Всё это выразимо в трёх слогах: по-це-луй?

Ну, коль так, немало мы их сложили в тот летний день.

А когда мы шли уже к заводи для переправы на берег электрички, я остановил её в тесном ивняке и ещё раз поцеловал. Прощально. Дальше уж нельзя будет.

Она ответила на поцелуй усталыми губами, а потом, не глядя мне в лицо, как-то грустно произнесла:

— Глупенький. Тебе это ещё надоест.

Я не поверил ей...

(...один немецкий остряк, по фамилии Бисмарк, однажды съумничал:

— На личном опыте учатся только дураки, я же предпочитаю учиться на опыте других.

«Я не поверил ей...»

А ведь даже сестра моя, Наташа, будучи младше меня на два года, не раз доказывала, что ей известно больше моего.

Да, далеко мне до Бисмарка с моим неверием опыту других. Немного утешает только то, что я всё же не дурак, раз не умею учиться даже и на своём собственном опыте. Интересно, к какой такой категории надо относить меня?

Ладно, не будем отклоняться; сейчас этот вопрос не в тему...)

Огурцы вконец обрыдили. Уже нехотя, просто от нечего делать, возьмёшь один из ящика, откусишь пару раз да и запустишь в ближайшую чащу бурьяна на территории Овощной Базы.

В общем, я тоже сошёл с дистанции и отправился в контору ОРСа за расчётом. Мне заплатили пятьдесят рублей за месяц и полторы недели, в жизни не приходилось держать в руках такую сумму, интересно, хватит ли на мопед? У кого бы спросить?

Разговор с мамой снял эти праздные вопросы:

— Серёжа, скоро школа начнётся. Тебе нужна одежда. Обувь тоже – и тебе и младшим. Сам знаешь как нам приходится выкручиваться.

— Да, есть у меня одежда! Я ж говорил тебе зачем иду на Базу.

— Те брюки, что я уже два раза перекрашивала? Это твоя одежда? В твоём возрасте стыдно в таком ходить.

...Прощай, мустанг моей мечты! Не мчаться нам с тобою по проспекту Мира, оставляя позади всякие «риги» и «десны»...


стрелка вверхвверх-скок