автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Обильными снегопадами встречала столица нашей Родины, Москва, зимний этап Всесоюзной игры «Зарница».

Из Конотопа туда отправились шестеро участников со своими лыжами и под присмотром  сопровождающего средних лет.

За лыжи я не переживал – папины резинки держались будь-будь и, забросив их на третью полку, я разделся и лёг на вторую в купейном отсеке. Свет в вагоне был уже потушен, но в окно лилось яркое сиянье фонарей над заснеженным перроном четвёртой платформы.

Наконец, со стороны локомотива в голове поезда докатился перестук дёргающих друг друга вагонов, нас тоже дерганýло, а потом, плавно ускоряясь, понесло вперёд.

В Москву! В Москву!.

Там, под вечер следующего дня, мы оставили лыжи в раздевалке громадной, закрытой на каникулы школы, и жители окружающего микрорайона развели нас к себе на квартиры: по одному зарничнику на отдельную семью гостеприимцев.

Утром я был напоен чаем и отведён обратно в школу, с попутными увещеваньями хорошенько запоминать дорогу, чтоб вечером уже самому найти квартиру, куда меня определили на постой.

Ели мы три раза в день в громадной столовой неподалёку от громадной школы.

Кроме того дня, когда нас, вместе с лыжами, отвезли в Таманскую дивизию, расквартированную в лесу под Москвой, где мы бежали в атаку по глубокому снегу между молодых ёлок, а рядом, тоже на лыжах, бежал солдат в шинели и строчил из автомата Калашникова холостыми патронами.

Когда  после атаки нас всех кормили обедом в солдатской столовой, мы увидели, что на «Зарницу» съехались сотни две школьников.

На следующий день, после затяжной экскурсии по городу, наша конотопская группа прибыла на Красную Площадь, чтобы посетить мумию Ленина в Мавзолее. Мы встали в конце длинной очереди и в густеющих сумерках долго продвигались по чёрной, присыпанной снегом брусчатке площади, от которой у меня жутко мёрзли ноги – даже сквозь подошвы зимних ботинок; леденящий холод гладких камней буквально пронизывал ступни.

Нам оставалось каких-нибудь пятьдесят метров, когда в Мавзолее закончился рабочий день и его заперли на ночь. Тогда нас завели в ГУМ на полчаса, отогреться, и хоть я боялся, что ноги не успеют отойти от впечатлений с главной площади страны, но, оказалось, что такого времени вполне достаточно.

После ГУМа руководитель нашей группы объявил, что «Зарница» закончена, однако, у нас есть ещё день в запасе и завтра с утра мы уж точно пройдём через Мавзолей, ну, а потом рванём по магазинам.

Однако, на следующее утро, выйдя от своих гостеприимцев, я задержался в громадной столовой и, когда пришёл в громадную школу, наша группа, оказывается, уже уехала проведать Ленина.

Сторож уходил до пяти часов и запер меня внутри—не мёрзнуть же на улице—так что весь тот день я провёл в пустом здании громадной школы.

Почти все двери оказались запертыми, но в комнате сторожа стоял телефон, которым я никогда ещё не пользовался и, раз уж такой случай, начал учиться, накручивая всякие—какие подвернутся—цифры на диске, пока не пойдут гудки.

— Алло?

— Алло! Это зоопарк?

— Нет.

— А почему у телефона осёл?

(...тьфу!. даже вспомнить противно...)

Вечером, когда сторож меня открыл, наши тоже вернулись и было назначено время утреннего сбора, чтоб уже ехать домой.

На полке книжного шкафа в квартирных хозяев, я увидел книгу Дюма «Двадцать лет спустя» и спросил где можно купить такую же. Они объяснили мне сколько  микрорайонных перекрёстков нужно пройти до стеклянного книжного, только там, скорей всего, уже заперто. Но я всё равно пошёл...

Вокруг было необъяснимо пусто, а сверху, из темноты, медленно стекал пух невесомых снежинок, когда среди этой странной, необъятной тишины я стоял у двери в стеклянной стене закрытого магазина с неясным светом далёкой лампочки во глубине его недр...

Потом, по мягкому ковру снега на тротуаре, прошёл запоздалый прохожий, оставляя мелкие отпечатки подошв, и я вернулся на постой.

По телевизору шёл фильм «Вертикаль» с Владимиром Высоцким...

Мы чётко знали чего хотим: стать вокально-инструментальным ансамблем.

Песни про затерявшийся в памяти номер и прокурора, поднявшего окровавленную руку на счастье и покой честного карманника, являлись всего лишь началом нашего большого творческого пути, а все эти выскочки – «Поющие гитары» и «Весёлые ребята» – фактически, украли наши песни.

Мы, и никто другой, должны были спеть про кольцо Сатурна для суженой и заделать «Цыганочку» со знобящим электрогитарным вибрато; просто, пока мы разогревались перед стартом на тему, что голубей он не покупал, а у прохожих шарил по карманам, они и выскочили раньше нас.

Но мы не сдались.

На переменах в двухэтажном здании «Черевкиной школы», куда опять был переведён наш девятый класс, мы собирались у окна на лестничной площадке и музыцыровали. Инструментом сопровождения служил металлический чертёжный треугольник, брошенный на подоконник Сашей Родионенко, он же Радя, для выбивания ритма исполненяемой песни.

На моих вокальных данных Чуба сразу и безоговорочно поставил крест: проблема была не в голосовых связках, а в ушах – я просто-напросто не слышал в какую степь пою. Спорить с экспертом не имело смысла – Чуба заканчивал музшколу по классу баяна: ему слышнее.

Относительно Влади Чуба пришёл к заключению, что тот поёт, в общем-то, правильно и даже голос у него есть, вот только непонятно в какой из его анатомических частей сидит этот голос.

Так и остались всего два вокалиста: Чуба и Радя, чтобы петь в терцию про лунный свет и дорогую пропажу, на зависть мне и Владе.

Вполне возможно, что при всём накале своего желания, мы так и не продвинулись бы куда-либо дальше того подоконника, но после зимних каникул в школе появилась учительница пения, Валентина, которая с виду была десятиклассница, но с женской причёской, когда на голове сооружают как бы круглую подушечку из волос.

На уроках она широко и энергично разводила и вновь стискивая меха аккордеона, а после оглушительного дребезга звонка несла свой инструмент на трамвайную остановку, потому что, помимо нашей школы, она вела пение ещё и в двенадцатой.

Валентина сказала, что мы можем поехать на областной смотр молодых талантов, только придётся хорошенько поработать, потому что он состоится в феврале – тут уж осталось всего ничего, и петь будут девушки из двенадцатой школы, а мы станем их инструментальным сопровождением, если хорошо отрепетируем, чтобы выступить как молодёжный ансамбль от Клуба КПВРЗ, потому что этот смотр не для школьников.

До чего же просто всё решается, если знаешь как за всё за это взяться...

Репетиции проводились по вечерам, за синими шторками кабинета физики. В гитарную группу вошёл также один десятиклассник из двенадцатой, но с виду повзрослее. У него с Валентиной были нескрываемо особые отношения – настолько по-хозяйски укутывал он шарфом ей шею после репетиций, и она с интимной доверительностью опускала голову на его плечо, шагая по тёмному коридору школы на выход.

Девушки из двенадцатой на репетиции явились всего пару раз и то не в полном составе, но Валентина заверила, что они свою партию и так знают.

На предварительный смотр сил в Клубе КПВРЗ, за день до отъезда в Сумы, явился ещё один участник, крепко упитанный молодой человек неизвестно из какой школы и из школы ли вообще, который пел:

...здравствуй русское поле,
я твой тонкий колосок...

Восемь вокалисток из двенадцатой исполняли патриотическую молодёжную о том, что комсомольцы прежде всего думают о Родине, а уж потом о себе, а Саша Родионенко, он же Радя, полуречитативом выдавал песню Высоцкого о братских могилах.

Должно быть неплохо мы смотрелись – строй из восьми девушек перед двумя микрофонами, Валентина с аккордеоном, Чепа позади одиночного барабана на стойке, три гитариста с акустическими гитарами на верёвочках через плечо и Володя Лиман за контрабасом.

Откуда взялся Лиман и почему без клички?

В общем-то, он и не брался, а всегда был тут – десятиклассник нашей школы, а хата его в конце Кузнечной под вековой берёзой, из которой по весне натекало соку с десяток трёхлитровых банок, хотя, конечно, это не всё ему, потому что та длинная кирпичная хата разделялась на четверых хозяев.

Отсутствие клички легко объяснимо, его фамилия сама по себе звучала как блатная кликуха – «Лиман», а контрабас был принадлежностью Эстрадного Ансамбля.

Вряд ли Лиман отличался какой-либо способностью к игре на контрабасе, скорее всего, ему, так же как мне, очень уж хотелось стать звездой музыкальной индустрии...

Он присоединился к нам без всяких репетиций, а просто во время наших  проб на сцене Клуба взял и приволок туда контрабас с первого этажа. Руководитель Эстрадного Ансамбля,  Аксёнов, не мог отказать своему барабанщику Вове.

Валентина попросила его играть потише и пореже, чтобы не слишком выделялся, но рьяный Лиман, полнясь неукротимым рвением и пылом, к концу прогона репетируемых номеров, до крови стёр два пальца правой руки, и, чтобы было чем и дальше дёргать безжалостные струны, он свои раны изолентой замотал: ну, Контрабас, погоди!.


стрелка вверхвверх-скок