автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

Но жизнь Клуба не зациклилась на танцах и одних лишь танцах.

Снова вынырнул руководитель Эстрадного ансамбля белобрысый саксофонист Аксёнов и интегрировал нас в свой коллектив для сопровождения певицы Жанны Парасюк в концертах художественной самодеятельности.

Одна из репетиций проходила в летнем кинотеатре Парка.

Мы работали на сцене с на́сторону сдвинутым экраном — сезон киносеансов под открытым небом подходил к концу — играли для пустого зала песню в ля-минорчике:

Потолок ледяной, дверь скрипучая…

Сгущались сумерки, и тут в тоннельный входа под кинобудкой зашли две девушки и при них какой-то малолетка.

Ну, зашли, так зашли, никому ж не мешают; сели где-то в пятом ряду от сцены.

Одна темноволосая, но толстая.

Вторая — то, что надо, мини-юбка на ней, жилетка клетчатая, волосы волнистые, в короткой стрижке, жёлтые — сразу видно, что крашенные.

И она так абсолютно спокойно, не таясь, достаёт из жилетки пачку сигарет и — закуривает.

Чепины подружки всегда как-то украдкой курят, оглядываются по сторонам, а эта как, типа, всё путём.

Ну, ладно, они там сидят, мы тут репетируем, но я как-то случайно заметил, что она своей толстушке-подружке что-то говорит.

Уже потом-потом я узнал, что это она ей про меня сказала:

- Этого фраера я забила. Спорим — мой будет?

Отыграли, вобщем, эту избушку-на-опушке, а тот малолетка поднялся на сцену и подрулил ко мне:

- Вон та девушка хочет с тобой поговорить.

Через минуту я уже рядом с ними — Оля, Света, как приятно! — а через полчаса уже их провожаю — совсем недалеко, метров двести от Парка, третий переулок улицы Будённого, не доходя до Болота.

А Чепа с Квэком тоже увязались и создают излишний ажиотаж, тем более, что непонятно как-то: подружка одна, а их двое, кто кого тут вообще провожает?

Как свернули мы всей шарой в переулок, Света враз: «пока-пока!» и — в калитку своей хаты.

Я провожаю Ольгу до соседней, потому что она сказала, она там живёт, а Чепа с Квэком как на привязи, рядом тормознулись да ещё и в наш с Ольгой разговор реплики вставляют.

И лишь когда мы с ней начали целоваться, то даже им дошло, что тут не светит.

Они перешли к противоположному забору переулка, помочились на столб под фонарём — богема, блин! — и ушли не солоно хлебавши, как будто не могли до угла Будённого дотерпеть.

Откуда Квэк на репетиции взялся?

Так ведь солистка Эстрадного ансамбля, Жанна Парасюк, его сестра родная...

Концерты художественной самодеятельности проходили не только в Клубе, иногда их вывозили в разные сёла конотопского района, на заводском автобусе марки ПАЗ.

Именно для одного из таких концертов и репетировался ледяной потолок со скрипучей дверью.

Поскольку автобус не резиновый, везти с собой аппаратуру не получается, и маловозрастных снежинок из балетной студии тоже грузить некуда, так что танцевальная часть программы урезалась до кости: один «гопак» на троих, один молдаванский «жок» в дуэтном варианте под баян Аиды.

Потом она передаст инструмент Чубе — играть в составе эстрадного ансамбля, где у меня всё та же роль ритм-гитариста, но для села на простой, акустической.

Владю Аксёнов не позвал — вместо соло-гитары сам делал вставки на своём саксофоне.

Ну, а Чепа как был ударником, так им и остался; просто «кухня» у него в скелетном составе — из трёх предметов для битья палочками.

Мурашковский — общепризнанный гвоздь программы; то песни поёт, то гуморески рассказывает от сатирика Павла Глазового на тему «про меня и про моего кума».

Как мы с кумом штангу футбольных ворот головой сносим, или как на мотоцикле в быка врезаемся, а он нас через дуб перебрасывает.

Публике вся эта сатира нравится — гогочут и хлопают.

Потом на сцену опять выходит солистка Жанна и её музыкальное сопровождение — Эстрадный ансамбль.

Чепа задаёт темп, мы вступаем и я чувствую, что гитарные струны у меня под пальцами совсем отпущены, это Аксёнов во время «гуморески», а может «гопака», гитару по полной расстроил, для смеху; хохмач щекастый.

Ну, ладно; Чуба с Чепой гармонию и ритм восполняют, а я, типа, живая декорация — медиатором бью по струнам, но их не прижимаю, чтоб звука не произвели.

В заключение концерта — изюминка «под занавес»: Мурашковский выдаёт свою основную «бомбу» — гумореска про примака и тёщу.

( … в те времена слово «тёща» было самым магическим заклинанием артистов-юмористов. Стоило человеку со сцены произнести — «тёща!» и — зал покатом от хохота ложился.

Нынче-то население поизощрённей стало, избалова́лись юмором-то; теперь актёру комедийного жанра надо поднапрячься и что есть мочи крикнуть в микрофон — «жопа!» — а то ж ведь им и не дойдёт, что пора смеяться.

Ладно, идём обратно на концерт в сельском клубе начала семидесятых…)

Значит, Мурашковский от задней двери с воплями несётся через весь небольшой зал к сцене, c баянным футляром в руках, типа, это его чемодан с личными пожитками.

Взобравшись на сцену, он начинает рассказывать гумореску о горькой доле примака, которого жена и тёща сдали в милицию на пятнадцать суток, чтоб спасти от запоя.

При отбывании означенного срока, он приготовил план мести и, прибыв после отсидки к месту жительства, так, между прочим, извещает, что в погребе хаты бочка с огурцами развалилась.

(Зал оживляется и начинает гыкать.)

Не на шутку всполошившись, жена с тёщей наперегонки спускаются в погреб по приставной лестнице, примак остаётся сверху, зачитывает им доктрину ветхого завета «око за око», типа, вы меня посадили, теперь я вас приговариваю к пятнадцати суткам и с разгону хряскает крышкой погреба, чтоб поплотнее захлопнулась.

(По залу проносится ликующий гогот.)

С интервалом в один день, примак спускает в погреб передачу, на верёвочке.

(Децибелы хохота докатываются до соседнего села. Зрители с особенно ярким воображением уже не могут смеяться и вместо этого просто дёргают головой с судорожно раскрытым ртом, зажмуренные глаза истекают слезами, которые нечем утирать — руки стиснуты в кулаки и стучат по спинке сиденья в предыдущем ряду.)

Через четыре дня вызванная кем-то из соседей милиция освобождает узниц, а примак получает дополнительные пятнадцать суток.

(«Бу-га-га!» зала начинает смахивать на коллективный припадок.)

Мурашковский выдаёт заключительную строку, словно тореадор добивающий истёрзанного быка:

- Всё — ухожу! Но хату вам не подожгу, хотя и мог бы!

Обычно на эту фразу зал реагирует прощальным взрывом хохота, способным вынести окна и двери вместе с рамами.

Мурашковский изготавливается делать поклон на общую овацию и…

Тишина.

Абсолютная тишина.

Ни звука.

(Все замерли как экспонаты в театре восковых фигур мадам Тюссо, лишь где-то в семнадцатом ряду негромко шлёпается в пол запоздалая слезинка, выхохотанная всего пару секунд назад.)

Потом начинают поскрипывать спинки сидений.

Председатель сельсовета подымается на сцену со скомканным словом благодарности за шефский концерт.

Зрители уныло расходятся.

За кулисами Мурашковский бьётся в истерике, Чепа с Аксёновым блокируют выплеск её на весь зал, никто не знает как его унять.

Инструменты и костюмы в рекордно короткий срок загружены в автобус и все садятся в комнате завклуба за традиционное угощенье артистам из города — хлеб, сало, огурцы, самогон.

После первого стакана председатель сельсовета приносит неловкое извинение Мурашковскому:

- Ну, тут… теє… у нас на селе за месяц три хаты сгорели… никак не найдут кто…

Директор Клуба КПВРЗ, Павел Митрофанович, всё более краснея лицом, прослеживает, чтоб водитель автобуса не пил более двух стаканов и, после третьего на посошок, мы выезжаем в ночь.

Меня в ту пору ещё передёргивало от вкуса самогонки, поэтому насилу потреблённые пара глотков, заеденные хлебом с салом, быстро выветриваются.

Я смотрю в непроглядную ночь за оконным стеклом ревущего автобуса, шофёр всю душу вкладывает в педаль газа, вплющивая её в пол своей кабины.

Мы мчимся, летим вдоль мягких грунтовых дорог района.

Свет фар выхватывает из темноты мелькающие мимо ветки придорожных деревьев; порой промелькивают хаты сёл.

Вон у одной из хат хлопец и девушка. Провожаются. Смотрят на пронёсшийся автобус. Думают: живут же люди! В городе живут.

Завидуют мне.

Странно, но я завидую им. Провожаются. Мне тоже хочется вот так же, в тёмной украинской ночи...

Но у меня ведь есть Ольга и в её переулке такая же ночь...

А я всё равно завидую тому хлопцу.

Странно...


стрелка вверхвверх-скок