автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





По утрам начальник Базы распределял кому где работать.

Пару раз я попал в помощники к бондарям. На площадке перед их приземистой мастерской толпилась масса бочек нуждающихся в ремонте, которые я закатывал в их мастерскую, или тащил волоком – в зависимости от степени разбитости.

Два мужика в кепках и фартуках сбивали железные обручи бочки к её более узким торцам, и та рассыпалась на составные гнутые дощечки, которые они называли «клёпками».

Бондари сортировали клёпки, выбрасывали негодные, восполняя недостачу из запаса клёпок от прежних ремонтов, подтёсывали и подгоняли их друг к дружке, собирали два круглых дна из досок пошире, вставляли их с торцов и снова набивали обручи.

Конечно, я и раньше знал, что выражение «не хватает клёпки в голове» имеет тот же смысл, как и «не все дома», но именно в той мастерской мне стало ясно откуда пришло это значение – бочку без клёпки ничем не наполнишь, как и чокнутый стакан с трещиной.

Отходы после ремонта я относил к кирпичным печкам во дворе с вмурованными в них железными котлами.

Работали бондари не спеша, за день чинили две-три бочки и время рядом с ними тянулось долго, зато в мастерской приятно пахло древесными стружками...

А рядом с каменщиками пахло сырой землёй, потому что они работали в длинном подвальном бункере, заменяя бревенчатую стену широкой кирпичной кладкой; на них тоже были кепки и фартуки, однако, толще, чем у бондарей.

Мне почему-то очень хотелось ложить кладку, хотя бы немножко.

Каменщик постарше позволил мне сделать один ряд, он стоял в стороне и чему-то улыбался, хотя его напарник угрюмо ворчал, что я совсем не так кладу как надо...

Мой напарник, ученик четырнадцатой школы, тоже ворчал всё время, но не насчёт кладки, а в адрес начальника Овощной Базы и постоянно отлынивал от работы, из-за того, что начальник такой сука. Меня не колыхало, что он работает меньше моего, просто это неправильно, и я даже обрадовался, когда этот корифан из четырнадцатой отправился брать расчёт в конторе ОРСа.

А потом пошли огурцы – вагонами, составами, которые неспешно втаскивали на территорию базы маневровые дизель-локомотивы.

Огурцы приходили в ящиках, которые надо было таскать из вагонов к кирпичным печкам во дворе, в чьих котлах вскипал рассол с укропом, а вокруг стояли шеренги пустых бочек в ожидании своей порции огурцов на засолку.

Здесь работала уже знакомая бабская бригада, но им некогда было точить лясы про «него» и про «неё», они куховарили «узвар» в печных котлах с широкими крышками и разливали его по бочкам с огурцами.

В кулинары я не стремился, меня устраивала должность истопника – подбрасывать в печки дровяные отходы от разбитых ящиков и треснутых клёпок, которые приходилось доламывать топором, но не все.

В общем, работа не конвейерная; если надо подбросить, тебе крикнут, сделаешь и – опять сиди пока не позовут.

Вот я и сидел на солнышке во дворе без единой тени, подальше от печей, возле которых вообще жара. Подхватив из груды топлива гладкую клёпку от бочки, я левой рукой брал на ней аккорды шестиструнной гитары: ля-минор, ми-минор.

Бабы смеялись от печей:

— Нашёл клёпку, шо тебе не хватала?

Но я на них не обращал внимания, брал си-септаккорд и думал о Натали́...

Когда по тротуару тебе навстречу идёт девушка с косыночкой на шее, которая, однако, завязана не как пионерский галстук, а широким узлом на плече, то сразу усекáешь, что эта девушка в курсе, что такое шикарный стиль. И так сразу охота с ней заговорить, познакомиться, пойти рядом...

Но как заговорить-то? А вдруг отошьёт? И будешь чувствовать себя разжмаканым помидором.

Другое дело, если знаешь, что стильную девушку зовут Наташа Григоренко и ты даже пытался кружить её в бальном вальсе под баян Володи Гуревича.

— Привет, Наташа, как дела?

— О, Серёжа! Тебя не узнать. Вообще-то, в двенадцатой школе меня все зовут Натали́.

Нам случайно оказалось по пути и я проводил её до угла её улицы Суворова, через дорогу от срединного въезда на Базар.

(...или, всё-таки, она меня первой окликнула на том тротуаре?

Ведь чтобы так повязать косынку нужно быть не только шикарной, но и решительной...)

Как бы там ни было, но следующий шаг сделал я...Может не так уж очень сразу, а где-то через неделю-другую...Или всё-таки через месяц? Неважно! Главное, что я сделал этот шаг, вернее – очень даже решительный прыжок.

Мы с Радей ехали от Переезда на задней ступеньке трамвая, чтоб обдувало ветерком. Когда трамвай разгонисто тадахал вдоль Базара, я вдруг зачем-то повернул голову и заглянул через дорогу в улицу Суворова. В ней, недалеко от угла, две девушки играли в бадминтон и я, конечно, сразу же узнал длинные прямые волосы Натали́.

— Пока, Радя!

И я спрыгнул на полном ходу трамвая, не ответив на его:

— Ты куда?.

Да, я не ошибся – это была она.

Вторая девушка тоже оказалась знакомой – наша бывшая одноклассница, Наташа Подрагун, которая вместе с Натали́ перешла в двенадцатую школу ради физико-математического уклона.

Ну, тут я что-то начал тараторить на тему, случайно мимо, вечерней лошадью в Одессу, могу устроить мастер класс как правильно дрессировать воланчик.

И тут—ну, это ж надо как совпало!—ещё один случайный прохожий, Радя. Он явно тоже соскочил не доезжая до остановки возле школы, хотя, типа, собирался навестить своего дедушку.

Скоро Наташа Подрагун ушла, потому что ни Радя, ни я, не очень-то с ней общались – из-за того, что она такая толстая.

Натали́ пригласила нас во двор своей хаты, где на врытом в землю столе лежала стопка номеров чешского журнала Film a divadlo.

Пока я увлёкся картинками из вестернов, Радя перехватил разговорную инициативу, но тут из соседнего огорода просвистали пара грудок сухой земли, правда, с недолётом.

Натали́ крикнула тому пацану, что пожалуется его родителям, но Радя побежал к забору – шугануть малолетку, а может хотел повыделываться своей спортивной выправкой, как никак он два года на волейбол ходил в ДЮСШ.

Однако, то ли Натали́ как-то сочувствовала малолетнему Отелло, или Радя, несмотря на подготовку, примял какой-то из картофельных кустов своей пробежкой через огород, но, пока он там запугивал мальца сквозь забор, она пригласила меня заглянуть к ней в четверг – у неё ещё много таких журналов.

Так мы начали встречаться, я и Натали́...

Пожалуй, вернее будет сказать, что это Натали́ со мной встречалась, потому что я был без понятия как это делается и просто приходил на Суворова № 8 в назначенный ею день, здоровался с её мамой, сидел на диване и листал Film a divadlo.

Живут же люди! И где только они умудряются такие журналы доставать?.

Потом её отец, с таким же круглым подбородком, как у Натали́, приезжал с работы на мотоцикле с коляской и давал разрешение выйти погулять до десяти, но не позже половины одиннадцатого. И мы выходили гулять дотемна.

Она много говорила, но не ради пустой болтовни, как некоторые, нет – Натали́ стала моим просветителем.

Несмотря на долгие годы запойного чтения, я всё ещё много чего не знал: что самые классные конфеты – это «Грильяж», только у нас они не продаются, а надо ехать в Москву, или Ленинград, да и там не сразу найдёшь.

И что самый вкусный бутерброд это когда на хлеб с маслом положить кружки помидора и варёного яйца, ну, а хлеб, конечно же, ржаной, чёрный. А Луи Армстронг – певец с самым хриплым голосом в мире.

Именно по её наводке я взял в библиотеке Клуба книжку стихов Вознесенского, которую и раньше видел там на полках, но всегда проходил мимо за то, что стихи. Так вот что значит – настоящие стихи!.


стрелка вверхвверх-скок