автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

страница с матом

Целоваться Ольга умела и любила, не зря же у неё такие чувственные губы.

Горьковатый привкус горелого табака в её дыхании меня не слишком отвлекал, тем более, что уже на следующем провожании до калитки она поделилась со мной сигаретой.

Я опасливо попробовал, попытка прошла без Марк Твеновских эксцессов, а дальше и сам втянулся...

В хате, до которой я её провожал, жила тётка Ольги приехавшей к ней на лето, погостить.

Сама же она из Феодосии, где у неё мама и старшая сестра.

Отец погиб, когда ей было двенадцать лет; несчастный случай на тракторе.

Она его так любила, что иногда среди ночи ходила на кладбище — плакать возле арматурного памятника с табличкой «Абрам Косьменко».

Блатное имечко — да? Но сам он не еврей, просто имя такое.

Мать привела отчима, правда, они не расписаны, и тот тоже музыкант, стучит на ударнике.

Один раз Ольга лежала на диване с температурой, телевизор смотрела, отчим сел в ногах и краем её одеяла укрыл свои колени, мать как увидела, разоралась — конец света!

Потом она занялась лёгкой атлетикой, бегала стометровку и тренер говорил, что у неё хорошие данные.

Их возили в Симферополь на соревнования и там, перед забегом, тренер заставлял всех съесть по целому лимону, без сахара, говорил: «Прямо — в кровь!»

Так, между поцелуями, мы всё ближе узнавали друг друга...

После концерта с провалом гуморески, Чепа, Владя и я поехали на Сейм с ночёвкой.

Чепа и я вечерней электричкой привезли виниловый мешок, который отец принёс из Рембазы; туда в такой упаковке приходили какие-то вертолётные запчасти.

Винил толстый такой, и мешок громадный — целая палатка на троих.

Ещё мы привезли гитару, а потом и Владя приехал на своём мопеде, ужин привёз.

Мешок-палатку мы поставили на заросшей ивняком песчаной косе, недалеко от железнодорожного моста, а когда стемнело, развели костёр, поужинали.

Правда, Владя привёз слишком много зáкуси — больше разбросали, чем съели.

Ну, всё рано утром ему опять надо будет сгонять в город за жратвой.

Владя начал играть на гитаре брэйки из разных рокэнролов, над водой гитара звучит ништяк, улётно звучит, вобщем.

Одному рыбаку, что заякорил свою плоскодонку посреди Сейма для ночного лова, понравилось, попросил ещё чего-нибудь сбацать.

Но когда мы завели «Шыз-гары!» другой ночной ловец — издалека, аж от того берега — начал материться, что всю рыбу распугаем.

Чепа посоветовал не связываться, а то пойдёт позовёт ещё мужиков из домиков.

Костёр догорел и мы залезли под виниловую крышу...

На рассвете я проснулся от воды капавшей мне на лицо.

Винил совершенно водо- и воздухонепроницаемый материал, наше тёплое дыхание оседало на охлаждённом августовской ночью виниле и превращалось в водяные капли — конденсат; о нём не учат в школе.

Так что утро мы встретили холодными и голодными.

Я еле-еле уговорил Владю, чтоб он доверил мне свою «Ригу-4», сгонять за едой в город вместо него.

Всё же моторы — это вещь; ничего и крутить не надо, кроме рукоятки газа.

Я въехал в город прокладывая в уме маршруты — сперва к себе на хату, потом на хату к Чепе, потом к Владе: собрать что дадут съестного и — махнуть обратно на Сейм.

Рассчитали на бумаге,
Да забыли про овраги…

Войдя в левый вираж между Вокзалом и парком Лунатика, я услыхал своё имя.

Поперёк привокзальной площади стремительно мчалась Ольга в своей красной мини-юбке.

Прав был её тренер — данные что надо.

Я сбросил газ и дал мопеду остановиться.

Она подбежала почти не запыхавшись и принялась делать мне вливание — уже три дня, как я пропал неизвестно где, если не хочу с нею встречаться, то и не надо, она не напрашивается, всё равно вчера мать вызвала её телеграммой на телефонный разговор с Феодосией, говорит, хватит уже сколько погостила, и может послезавтра она уже уедет от тётки, а мне всё равно, умотал себе на Сейм, друзья мне дороже, да таких друзей за хуй и в музей, а она такая дура, нашла с кем связаться, и если она мне дорогá, я должен остаться с нею…

После холодного конденсатного душа столь пылкое бушевание и угроза замаячившей разлуки, и надежда — а вдруг даст напоследок? — сделали своё дело.

Я выпросил только пару часов — отвести мопед к Владе на хату и пойти переодеться перед нашей встречей в Парке…

Вот так становятся тряпками, вот так и предают друзей.

Конечно же, они вернулись с Сейма пятичасовой электричкой, после того, как прочесали всю заросшую ивняком косу в поисках объедков, которые так бездумно расшвыривали куда попало накануне вечером.

Никто не поймёт их лучше меня — однажды я и сам чуть не сдох на Сейму с голодухи...

Три дня они со мной не разговаривали — бойкот по полной.

И я их понимаю — дольше не продержаться, когда делаешь одно дело, а канал связи через недовольного Чубу.

( … подло предавать друзей. Согласен на все сто.

Но из всех подлостей совершённых мною за свою жизнь об этой, почему-то, я сожалею менее всего.

Хотя, конечно, сожалею...

- Бабник, тряпка, предал своих корешей за кусок вонючей дырки, за бабу предал,- скажут 95% реальных пацанов.

Ну, ладно — переборщил — 93%.

И я их пойму.

И соглашусь с ними.

И я их пожалею — не повезло беднягам. Не попадалась им такая баба, ради которой стоило предать…)

Итак, Ольга.

Конечно, размер её груди намного уступал размерам прелестной Натали́.

И они у неё не отличались упругостью, как предписывается грудям девственниц в литературных традициях.

Но когда я впервые, стоя у тёткиной калитки, расстегнул на себе рубаху, а на ней кофточку и стиснул её наготу, то поразился необъятности ощущения от прильнувшей женской плоти.

(Лифчика на ней не было, она перед этим заходила в тёмный двор хаты.)

А то, что грудь такая небольшая и соски не твёрдые, Ольга объяснила нырянием со скалы за рапанами.

Глубина оказалась слишком большой и потом в больнице пришлось прокалывать ей груди.

( … лапша на уши? Понятия не имею.

При моей лопоухости я верю всему, что мне говорят.

Серьёзно, пока слушаю — верю всем и вся. А из-за моего, не менее фундаментального, тугодумия логическое осмысление услышанного начинается на вторые или третьи сутки.

Но в тот момент мне было вовсе не до логики — рапаны, так рапаны.

Это лишь теперь немного интересно — что оно за хрень? Просто лень гуглить…)

Но что в ней безоговорочно пленяло, так это — ноги.

( … на тот текущий исторический момент во всём мире бурлила сексуальная революция, а законы революционного времени — беспощадны. И уж тем более законы революционной моды.

Это в нынешние демократические времена хочешь — макси одевай, хочешь — миди, а можешь и всю жизнь в трениках проходить, если, конечно, на них есть полоски от Адидаса...

Сексуальная революция установила диктатуру мини, при которой, уж коль ты считаешь себя женщиной, изволь обнажить колени.

Закон — есть закон, особенно революционный.

И, если ты не махнула на себя рукой, как на женщину, твоя юбка или платье должны кончаться, как минимум, на три сантиметра выше колен.

Закон суров, но справедлив, или вали на скамейку к пенсионеркам…)

У Ольги мини было на двадцать сантиметров выше колен, поэтому, когда она садилась, то кисть руки её целомудренно спускалась между спортивно спелых ляжек, чтоб не выглядывали трусики.

И когда сверкающим солнечным днём я стоял у тоннеля Путепровода, а она в своей жёлтоволосой стрижке и красной мини-юбке, с лёгкой атлетической припрыжкой, сбегала вниз по лестнице от Парка, мне стало ясно, что я родился в очень даже правильную эпоху.

Порыв ветра взметнул на ней набедренную юбку и она, на бегу, оправила её классическим жестом Мэрилин Монро из дореволюционной эпохи.

( … в такие мгновения все рапаны мира и братаны́ на однодневной диете из сухих горбушек с мелким сеймовским песком, пусть катятся в тартарары!

…две ножки… грустный, охладелый,
я всё их помню…

Или, как сказал иной, более прагматичный избранник муз:

- Ольга, за твои ножки я б отдал всё, кроме получки и выходного дня!..)

Он был её сотрудником на Тряпках, куда она устроилась работать, потому что не уехала к маме в Феодосию, а осталась жить у тётки.

Тряпками в Конотопе называли фабрику вторсырья, находившуюся почти за городской чертой — первая остановка электрички по пути на Сейм.

Зачем так далеко?

Просто на Тряпках не слишком-то оглядывались на трудовое законодательство, а Ольге тогда едва исполнилось пятнадцать лет...


стрелка вверхвверх-скок