автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





После Нового года, для шефской помощи на сооружении кормоцеха в селе Семяновка конотопского района, Экспериментальный участок Ремонтного цеха не пожалел свои лучшие силы, бросив в прорыв бригаду из мастера Бориса Сакуна и слесарей Мыколы-молóдого, Васи и меня.

В первое утро командировки, когда на заводском грузовике с брезентовым верхом нас повезли в Семяновку, был жуткий гололёд. Опытный шофёр ехал весьма сдержанно, чтобы не заскользить, тем более, что иногда на обочине сквозь волны густого тумана проглядывали брюха перевёрнутых на бок машин, чьи водители не справились с управлением. Но рядом с опрокинутой техникой ни души, и – тишина. Прям тебе панорама заключительного этапа Сталинградской битвы...

Кормоцех – это серый корпус из двух секций за селом на отшибе, в окружении студёного поля с обветренным снегом. Котельная не работала, нам ещё предстояло долбить шлямбуром дыры в стене для прокладки труб отопления. В полутёмном соседнем зале замерзало железо бункеров и оцепенелых ленточных транспортёров.

Две недели мы туда ездили стучать железом о железо, пробивать стены, подтягивать стылые ленты транспортёров и дремать над раскалённой электроспиралью в зябком холоде котельного отсека.

В одну из таких дрём я вдруг почувствовал как в мой мозг вонзилось острое шило. Вскинувшись, я увидал ликующе хохочущее рыло Васи и кусочек тлеющей ваты на полу, это её дым зашёл мне через ноздри до самого мозга. Мастер с Мыколой тоже подхихикнули, но без Васиного безмерного восторга. Тридцать лет придурку, а всё хернёй мается...Как тут не согласишься с мудрым словом моего дяди Вади: «Родина нуждается в героях, пизда рожает дураков!»

Один раз Мыкола принёс сырых картошек из заброшенного бурта на поле, было решено испечь её, от нечего делать. Меня Боря послал меня пособирать, какие найдутся в здании, обломки досок после строителей.

Вася с Мыколой  какую-то солому в снегу для растопки откопали и развели костёр из собранного мной топлива. Снятые с петель ворота весовой не мешали ветру врываться и вертеть дымом костра, втирая его нам в глаза.  Жмурясь, стояли мы вокруг огня на сквозном ветру, что налетал из белого поля под серым небом, и мастер, обращаясь к Мыколе, изрёк:

— Через четыре года я уйду на пенсию, но эта латата ещё не сготовится.

Он швырнул в костёр окурок «Примы» и отошёл трещать и слепить округу электродами электросварки. Красивое слово «латата», мне никогда не приходилось слышать, чтоб так называли картошку.

Теперь мастер электросваркой балуется, Вася поддерживает ему обрезки труб, чтобы прихватил, Мыкола молча дым вокруг костра глотает, а мне прискучило рядом с ним хохлиться. Вот я и взял кусок мела, который мы специально с собою привезли, чтобы отметки на трубах делать, и начал рисовать на снятой с петель половине ворот, что подпирала вторую половину.

До грузовика, который повезёт нас в город была целая вечность, поэтому я не спешил и старался, как мог. Пожалуй, именно там у меня получился самый удачный рисунок за всю мою сознательную жизнь, почти в натуральную величину.

Ню, разумеется. Бёдра, груди, волосы переброшены за плечи, треугольник такой аппетитный, и взгляд зазывно приспущен. Хороша! Ни убавить, ни прибавить.

А мел всё ещё не кончается, и тогда, прежде, чем отойти к костру—ветер ноги здорово-таки пробирает—я взял и приписал сбоку печатными буквами «БОРЯ, Я ЖДУ ТЕБЯ!»

Мыкола у костра от дыма плачет, но хихикает, на картинку глядя.

В этот момент Борис Сакун вынул своё лицо из чёрного короба маски сварного и проследил взгляд Мыколы прикованный к воротам.

То, что через мгновенье выразило лицо Бориса, не в силах передать никакая система Станиславского.

— Кто-о-о?!.

Мы с Мыколой стоим, непонимающих из себя строим.

Вася, сидя рядом с мастером на корточках, не имел свободы рук, они как раз трубу придерживали, и он подчёркнуто так упёр глаза в пол, типа, «знаю, но не скажу», однако его нос, обычно смахивающий на пятачок Нуф-Нуфа, вдруг превратился в широкий указательный палец и навёлся на меня, как стрелка компаса: вон он север!.

— Сука!!!

Во мне сработал инстинкт самосохранения, я метнулся в зал транспортёров, а следом по цементному полу со звоном прокатился обрезок трубы. Всё у него «сука» да «сука», тоже мне, вор в законе нашёлся, мастер по городошному спорту...

Я вернулся минут через десять. Слово «БОРЯ» на досках ворот было затёрто рабски подхалимажной рукавицей Васи, всё остальное осталось как и было. Не поднялась рука вандалов на шедевр...

Мы играли в Зеркальном Зале, он же балетная студия, Лёха сидел впереди, на краю эстрады за «Йоникой»; Чепа у него за спиной со своей «кухней», чуть правее стоял Чуба, подёргивал струны баса, недвижимо уставясь в зал.

Медленный «белый» танец – приглашают девушки. Владина девушка Рая пригласила его и увела танцевать под плывучими зайчиками от осколковёртного шара.

На левом краю, в полуприседе на захлопнутую крышку пианино, я безотлучно исполняю свой долг ритм-гитариста. По ту сторону пианино стоит Ольга, сложив руки поверх крышки над струнами; ей скучно.

— Поцелуй меня,– говорит она.

Я поворачиваю голову влево и через плечо, поверх всех пианинных крышек, сливаюсь в долгом поцелуе с её тёплыми мягкими губами, мои пальцы и без меня знают когда и на какой аккорд переходить.

Публичный поцелуй окончен, можно перевести дух.

— Ой! Мама!– вскрикивает Ольга.

Это стало началом конца.

Неподалёку от эстрады, среди медленных пар в «белом» танце неподвижно стояла её мать, нежданно нагрянувшая, чтобы забрать Ольгу домой, в Феодосию...

А с другого конца нашей необъятной родины, из другого портового города – Мурманска, в Конотоп прибыла группа «Шпицберген», чтобы начать играть танцы в Лунатике по договору с директором ДК, Бомштейном.

«Шпицы» сделали нас в две недели, через две недели Зеркальный Зал Клуба КПВРЗ был пуст, потому что вся толпа ломанулась на танцы в Лунатик.

Там из концертного зала на втором этаже, где когда-то шли КВН баталии, вынесли кресла и получился паркетный танцзал, но дело даже не в паркете.

Ресторанная группа в составе четырёх музыкантов от двадцати до двадцати пяти лет, привезла с собою из Мурманска фирменную аппаратуру забугорного производства, гитары западного образца и орган «Роланд», но самое главное – они пели в профессиональные микрофоны с эхом.

— Раз! ...ас-ас-ас... Два!...ва-ва-ва...

«Орфеям» с их домодельной экипировкой пришёл гаплык. Да, оставались ещё концерты, оставались «халтуры», но танцы в клубе КПВРЗ увяли на корню.

Мать Ольги, вместе с нерасписанным отчимом дочери, уехала обратно в Феодосию, взяв с неё клятву прибыть туда же через две недели, а «шпицы» бросили якорь в Конотопе и надолго...

В конце февраля тёмным вечером я провожал Ольгу с четвёртой платформы Вокзала. Фонари над перроном вдоль глухой стены завода изливались безразличным светом. Она поднялась в последний вагон. Проводник запер дверь и ушёл из тамбура и, когда поезд дёрнулся, она помахала мне через стекло.

Я уцепился за поручни и вспрыгнул на ступеньки под запертой вагонной дверью. Поезд быстро набирал скорость, она испуганно кричала за стеклом не слышно что, но я знал что делаю и спрыгнул в самом конце платформы, потому что дальше начинались рельсы и шпалы других путей, где точно ногу сломишь.

В марте я написал ей письмо, очень романтичное, что над слесарными тисками моего рабочего места мне видятся её небесные черты. Нет, у Пушкина я не списывал, но суть и дух были теми же, с поправкой лексикона и орфографии на полтора века. По понятиям Экспериментального участка Ремонтного цеха такое письмо мог написать лишь полный пиздострадатель.

Правда, они его не читали, как, впрочем не читала и она – письмо не застало Ольгу в Феодосии, она вернулась в Конотоп сообщить мне, что беременна...

В те глубоко продуманные времена—в эпоху плановой экономики и неуклонно растущей заботы партии о нуждах населения—презервативы продавались даже в газетных киосках по три копейки за штуку, но для меня они оставались всего лишь словом из анекдотного фольклора и я понятия не имел что значит «предохраняться».

Потом она приняла какие-то таблетки и всё обошлось...


стрелка вверхвверх-скок