автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

страница с матом

После Нового года, для шефской помощи на сооружении кормоцеха в селе Семяновка конотопского района, экспериментальный участок не пожалел свои лучшие силы, бросив в прорыв бригаду из мастера Бориса Сакуна и слесарей Мыколы-молóдого, Васи и меня.

В первое утро командировки, когда на заводском грузовике с брезентовым верхом нас повезли в Семяновку, был жуткий гололёд.

Опытный шофёр ехал весьма сдержанно, чтобы не заскользить, тем более, что на обочине сквозь густой туман проглядывали брюха перевёрнутых на бок машин, чьи водители не справились с управлением.

Но ни души рядом с брошенной техникой, и — тишина.

Прям тебе панорама заключительного этапа Сталинградской битвы...

Кормоцех — это серый корпус из двух секций за селом на отшибе, в окружении зябкого поля с обветренным снегом.

Котельная не работала, нам ещё предстояло долбить шлямбуром дыры в стене для прокладки труб.

В полутёмном соседнем зале замерзало железо бункеров и оцепенелых ленточных транспортёров.

Две недели мы туда ездили стучать железом о железо, пробивать стены, подтягивать стылые ленты транспортёров и дремать над раскалённой электроспиралью в котельном отсеке.

В одну из таких дрём я вдруг почувствовал как в мой мозг вонзилось острое шило.

Вскинувшись, я увидал ликующе хохочущее рыло Васи и кусочек тлеющей ваты на полу, это её дым зашёл мне через ноздри до самого мозга.

Мастер с Мыколой тоже подхихикнули, но без Васиного безмерного восторга.

Тридцать лет придурку, а всё хернёй мается...

Один раз Мыкола принёс сырых картошек из заброшенного бурта на поле, было решено испечь её, от нечего делать.

Меня Боря послал меня пособирать, какие найдутся в здании, обломки досок после строителей.

Вася с Мыколой развели костёр из собранного мной топлива, ещё и какую-то солому в снегу отрыли для растопки.

Снятые с петель ворота весовой не мешали ветру врываться и вертеть дымом костра, втирая его нам в глаза.

Мы жмурясь стояли вокруг огня на сквозном ветру из белого поля под серым небом и мастер, обращаясь к Мыколе, изрёк:

- Через четыре года я уйду на пенсию, но эта латата ещё не сготовится.

Он швырнул в костёр окурок «Примы» и отошёл трещать и слепить округу электродами электросварки.

Красивое слово «латата», мне никогда не приходилось слышать, чтоб так называли картошку.

Теперь мастер электросваркой балуется, Вася поддерживает ему обрезки труб, чтобы прихватил, Мыкола дым вокруг костра глотает, а мне чем заняться?

Вот и взял я кусок мела, который мы специально привезли, чтоб отметки на трубах делать, и начал рисовать на снятой с петель половинке ворот.

Я старался, как мог.

Пожалуй, именно там у меня получился самый удачный рисунок за всю мою жизнь, и почти в натуральную величину.

Ню, разумеется.

Бёдра, груди, волосы отброшены за плечи, треугольник такой аппетитный, и взгляд зазывно приспущен.

Хороша! Ни убавить, ни прибавить.

А мел всё ещё не кончается, и тогда, прежде, чем отойти к костру — ветер ноги здорово-таки пробирает, я взял и приписал сбоку печатными буквами «БОРЯ, Я ЖДУ ТЕБЯ!»

Мыкола тоже у костра стоит и довольно хихикает, на ворота глядя.

В этот момент Борис Сакун вынул своё лицо из чёрного короба маски сварного и проследил взгляд Мыколы прикованный к воротам.

То, что через мгновенье выразило лицо Бориса, не в силах передать никакая система Станиславского.

- Кто-о-о?!!.

Мы с Мыколой стоим, непонимающих из себя строим.

Вася, сидя рядом с мастером на корточках, не имел свободы рук, он ими трубу придерживал, поэтому красноречиво опустил глаза в пол, но при этом его нос, обычно смахивающий на пятачок Нуф-Нуфа, вдруг превратился в широкий указательный палец и навёлся на меня, как стрелка компаса.

- Сука!!!

Во мне сработал инстинкт самосохранения и я метнулся в зал транспортёров, а следом по цементному полу со звоном прокатился обрезок трубы.

Всё у него «сука» да «сука», тоже мне, вор в законе нашёлся, мастер по городошному спорту...

Я вернулся минут через десять.

Слово «БОРЯ» на досках ворот было затёрто Васиной рабски подхалимной рукавицей, всё остальное осталось как было.

Не поднялась рука вандалов на шедевр...

Мы играли в Зеркальном зале: Лёха сидел впереди — за «Йоникой»; Чепа у него за спиной со своей «кухней», Чуба подёргивал струны баса, недвижимо уставясь в зал.

Медленный «белый» танец — приглашают девушки.

Владина девушка Рая пригласила его и увела танцевать под плывучими зайчиками от осколковёртного шара.

Я, в полуприседе на захлопнутую крышку пианино, безотлучно исполняю свой долг ритм-гитариста.

По ту сторону пианино стоит Ольга, сложив руки поверх крышки над струнами; ей скучно.

- Поцелуй меня,- говорит она.

Я поворачиваю голову влево и через плечо, поверх всех пианинных крышек, сливаюсь в долгом поцелуе с её тёплыми мягкими губами, мои пальцы знают и без меня когда и на какой аккорд переходить.

Публичный поцелуй окончен, можно перевести дух.

- Ой! Мама!- вскрикивает Ольга.

Это стало началом конца.

Неподалёку от эстрады, среди медленных пар в «белом» танце неподвижно стояла её мать, нежданно нагрянувшая, чтобы забрать Ольгу домой, в Феодосию...

А с другого конца нашей необъятной родины, из другого портового города — Мурманска, в Конотоп прибыла группа «Шпицберген», чтобы начать играть танцы в Лунатике по договору с директором ДК, Бомштейном.

«Шпицы» сделали нас в две недели, через две недели Зеркальный зал Клуба КПВРЗ был пуст, потому что вся толпа ломанулась на танцы в Лунатик.

Там из концертного зала на втором этаже, где когда-то шли КВНы, вынесли кресла и получился паркетный танцзал, но дело даже не в этом.

Ресторанная группа в составе четырёх музыкантов от двадцати до двадцати пяти лет, привезла с собою из Мурманска фирменную аппаратуру забугорного производства, гитары западного образца и орган «Роланд», но самое главное — они пели в профессиональные микрофоны с эхом.

- Раз! …ас-ас-ас… Два!…ва-ва-ва…

«Орфеям» с их домодельной экипировкой пришёл «гаплык».

Да, оставались ещё концерты, оставались «халтуры», но танцы в клубе КПВРЗ увяли на корню.

Мать Ольги, вместе с нерасписанным отчимом дочери, уехала обратно в Феодосию — взяв с неё клятву прибыть туда же через две недели, а «шпицы» бросили якорь в Конотопе и надолго...

В конце февраля я провожал Ольгу с четвёртой платформы Вокзала.

Она села в последний вагон и, когда поезд дёрнулся, помахала мне через стекло двери.

Я уцепился за поручни и вспрыгнул на ступеньки под запертой вагонной дверью.

Поезд быстро набирал скорость, она испуганно кричала за стеклом не слышно что, но я знал что делаю и спрыгнул в самом конце платформы, потому что дальше начинались рельсы и шпалы других путей, где точно ногу сломишь.

В марте я написал ей письмо, очень романтичное, что над слесарными тисками моего рабочего места мне видятся её небесные черты.

Нет, у Пушкина я не списывал, но суть и дух были теми же — с поправкой лексикона и орфографии на полтора века.

По понятиям экспериментального участка Ремонтного цеха такое письмо мог написать лишь полный пиздострадатель.

Правда, они его не читали, как, впрочем не читала и она — письмо не застало Ольгу в Феодосии, она вернулась в Конотоп сообщить мне, что беременна.

В те времена — в эпоху плановой экономики и заботы о нуждах населения — презервативы продавались даже в газетных киосках по три копейки за штуку, но для меня они оставались всего лишь словом из анекдотного фольклора и я понятия не имел что значит «предохраняться».

Потом она приняла какие-то таблетки и всё обошлось...


стрелка вверхвверх-скок