автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





На следующей неделе, по пути с обеда на завод, я, как всегда, зашёл к Владе. Он сообщил мне новость, что у их соседа по двору только что сдохла курица, и предложил оттащить её в цех и повесить в бытовке, так, для хохмы.

Эта идея меня не слишком-то воодушевляла, но я всё равно помог Владе переправить покойницу в завод. Для стенолазания нужна свобода рук, а когда несёшь газетный свёрток с курицей, то нечем хвататься за дырки в бетоне.

Посреди потолка бытовки свисал электропровод для лампочки, которой там не было, да и патрона тоже.

Владя взял чью-то незавершённую шабашку под окном, опёр её на срединный ряд шкафчиков, взобрался сверху и обмотал безработным проводом курицу за шею. Там она и застыла, развесив грязно-белые крылья поверх костлявых дохлых ног.

Перерыв кончился, в Механическом начали заводиться станки и в бытовку зашёл чернявый плотный слесарь с ремонтного участка. Увидав бездыханное пернатое, он почему-то не засмеялся, а моментально покинул помещение.

На смену ему в дверь влетел мастер Боря Сакун. Сдвинув брови и раскрыв рот в виде маленькой буквы «о», он застыл секунды на две, глядя снизу вверх на безразлично неподвижную птицу, а потом развернулся к нам:

— Волосатики! Суки! Ваша работа!

По непонятным причинам, он постоянно называл орфеев Экспериментального участка «волосатиками».

Мы поотнекивались от такой инсинуации, но потом Владя снял и унёс курицу – зашвырнуть куда-нибудь.

В общем-то, по большому счёту Боря был прав – даже при всего двух очевидцах, к концу рабочего дня весь Ремонтный цех знал, что волосатики (рабочая масса, почему-то, рабски следовала примеру мастера и применяла в отношении нас такое же наименование) повесили в бытовке курицу, а повиси она там хотя бы час, через неделю по Конотопу ходили бы глухие слухи, что в одной из бытовок завода КПВРЗ кого-то повесили...

Мы с Ольгой перестали провожаться до хаты её тётки. Нашлось более подходящее место, вернее она мне его показала. Чуть дальше по Будённого, короткий тупичок налево заканчивался железными воротами нефтяной базы.

Вблизи ворот, у забора на обочине, стояла парковская скамейка. Кто и когда приволок её – неизвестно, но поставили в стратегически выгодном место, куда не падал свет от фонаря над воротами.

В общем, есть где без помех выкурить сигарету в задушевной беседе. Там я заочно познакомился с конотопскими родственниками Ольги.

Мать её сестры, Нина, сразу после войны служила связисткой при штабе военной части расквартированной в Польше, а когда её демобилизовали, она не вернулась в Советский Союз, потому что вышла замуж за поляка, родила ребёнка и осталась жить на родине мужа.

Спустя четыре года она приехала в Конотоп на похороны кого-то из родителей, и это оказалось ошибкой. Обратно её уже не выпустили, несмотря на то, что её малолетняя дочь оставалась в Польше, которая входит в содружество социалистического лагеря.

И больше она никогда ничего не узнала что сталось с её дочкой и мужем, потому что ни на одно из своих писем не получила ответа.

Потом тётя Нина расписалась с дядей Колей; он не пьёт и на хорошей работе – в лесхозе, только ему часто надо уезжать на своём мотоцикле с коляской, зато вон какую хату отгрохал – три комнаты и кухня.

Своих детей у них нет и потому они взяли приёмную дочь из роддома, назвали Олей и очень любят, недавно пианино ей купили, хотя в одиннадцать лет уже, наверно, поздно начинать.

Тётя Нина работает на мясокомбинате в три смены. До него идти два километра вдоль железнодорожных путей, зато им не приходиться покупать мясо на Базаре, потому что хотя на проходной мясокомбината сумки женщин, конечно, проверяют, но в трусы не заглядывают.

Ещё на той скамейке мы говорили об искусстве.

Например, обсуждали фильм «Ромео и Джульетта», после совместного просмотра в подвальном кинозале Лунатика.

— Ничего не поняла что они там говорили, а слёзы сами так и текут – реву, как дура какая-то...

(...и очень даже чёткая оценка – ведь непривычным слухом уловить смысл стихотворных строк неимоверно трудно, и пусть знакомы все слова, они, смешавшись, словно кости домино для партии в «козла», верлибром заслоняют смысл, что многие из знатных дам Вероны, тебя моложе, уж детей имеют...)

И именно там (это я всё ещё про скамейку) Ольга загарпунила меня всерьёз и надолго.

Всего одна лишь фраза, но если ты родился недотёпой-графоманом, тебе – капут:

— Вчера я записала в своём дневнике: «когда он поцеловал меня на прощанье, я была безмерно счастлива».

Опаньки! И ты влип, ты в плену безвозвратно.

Во-первых, за многие тонны читанной и перепрочитанной литературы мне ни разу не попались слова про «безмерное счастье». Во-вторых, она ведёт дневник! В-третьих, в том дневнике пишется про меня!..

После танцев мы иногда провожались на крыльцо хаты, в которой жила её подружка Света. В такое позднее время в Конотопе жильцы хат во двор уже не выходят, тем более Светины бабушка с дедушкой и, когда она, похихикав и выкурив рядом с нами свою сигарету, уходила спать, крыльцо с узкой лавкой вдоль бортиков из доски-вагонки оставалось в нашем распоряжении...

В один из таких вечеров Ольга сказала мне подождать, пока она сходит к себе, потому что тёте Нине сегодня в третью смену, а дядя Коля в отъезде по району.

Я долго ждал, пока услышал как звякнула клямка калитки за уходящей на работу тётей Ниной. Ещё через пару минут бесшумно появилась Ольга и молча поманила следовать за ней.

Мы осторожно прошагали по переулку и беззвучно вошли во двор.

Дверь из веранды вела в большую кухню, отделённую шторами от ещё бóльшей гостиной, за которой, и тоже за шторами, была спальня Оли и Ольги.

Туда мы не пошли, а свернули в спальню хозяев, налево от входной двери. Ольга включила неяркий ночник и ушла в спальню за гостиной.

Я остался наедине с поблескивающей никелем спинок широкой двуспальной кроватью парадного вида, и с более будничной, полуторной, рядом со шторками дверного проёма на кухню.

Меня не оставляло неослабное напряжения.

Ольга вернулась, придерживая руками халат не застёгнутый ни на одну пуговицу. Не сговариваясь, мы оба взглянули на полуторную кровать, и она погасила ночник.

Под халатом из всей одежды на ней оказались только трусики. Я поспешно сравнял количество своей одежды с тем, что ощутил на ней.

Затем, уже в кровати, последовала долгая безмолвная борьба за каждый из рукавов её халата.

Наконец, я отшвырнул эту преграду на стул у стены и свёл одёжный счёт к ничейному «один : один».

Когда я обернулся к ней, она лежала тесно прижав руки к своей груди: ух, холодрыга! Нам пришлось перебраться под покрывало...

Возни с трусиками оказалось не меньше, чем с халатом.

И вот, наконец, мы обнажены до «ноль : ноль».

Ух, как жарко!

А потом...

Потом она бешено извивалась подо мной, отталкивая мои руки, и мне оставалось лишь тереться между её ляжек и об кустик волос не зная что к чему, но чувствуя – ещё немного и...

О! Опять вывернулась...

(...я бы смог—клянусь!—но просто не успел. В ту ночь кукушка в ходиках на кухне сошла с ума и выскакивала со своим «ку-ку» каждые две минуты, и вот уже кукует шесть и сейчас Оля встанет собираться в школу, и мне пора по-быстрому одеться и уходить, пока не вернулась тётя Нина...)

Конечно, мы позволили себе хоть и не всё, но чересчур много. Мы зашли слишком далеко и нам не осталось пути обратно. Просто провожаниями уже не отделаться, одних объятий с поцелуями на Светином крыльце слишком мало. Но где?. И когда?.

Седьмого ноября, сказала Ольга, после демонстрации, которую Оля пройдёт со своей школой, а потом дядя Коля отвезёт её и тётю Нину к себе в село.

Это значит, что Ольге – не отвертеться; кукушке – не спугнуть меня. Вся ночь будет нашей...


стрелка вверхвверх-скок