автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

На следующей неделе, по пути с обеда на завод, я, как всегда, зашёл к Владе.

У их соседа по двору только что сдохла курица, и Владя предложил оттащить её в цех и повесить в бытовке, так, для хохмы.

Такой план меня не слишком-то воодушевлял, но я всё равно помог Владе переправить покойницу в завод.

Для стенолазания нужна свобода рук, а когда несёшь газетный свёрток с курицей, то нечем хвататься за дырки в бетоне.

Посреди потолка бытовки свисал электропровод для лампочки, которой там не было, да и патрона тоже.

Владя взял чью-то незавершённую «шабашку» под окном, опёр её на срединный ряд шкафчиков, взобрался сверху и обмотал безработным проводом курицу за шею.

Там она и застыла, развесив грязно-белые крылья поверх костлявых дохлых ног.

Перерыв кончился, в Механическом начали заводиться станки и в бытовку зашёл чернявый плотный слесарь с ремонтного участка.

Увидав бездыханное пернатое, он почему-то не засмеялся, а моментально покинул помещение.

На смену ему в дверь влетел мастер Боря Сакун.

Сдвинув брови и раскрыв рот в виде маленькой буквы «о», он две секунды, снизу вверх, смотрел на неподвижную птицу, а потом развернулся к нам:

- Волосатики! Суки! Ваша работа!

Он почему-то постоянно называл нас «волосатиками».

Мы поотнекивались, но потом Владя снял и унёс курицу — зашвырнуть куда-нибудь.

Вобщем-то, по большому счёту, Боря был прав — даже при всего двух очевидцах, к концу рабочего дня весь Ремонтный цех знал, что волосатики повесили в бытовке курицу, а повиси она там хотя бы час, через неделю по Конотопу ходили бы глухие слухи, что в одной из бытовок завода КПВРЗ кого-то повесили...

Мы с Ольгой перестали провожаться до хаты её тётки.

Нашлось более подходящее место, вернее она его мне показала.

Чуть дальше по Будённого, тупик налево, что заканчивался железными воротами нефтяной базы.

Вблизи ворот, у забора на обочине, стояла парковская скамейка.

Кто и когда приволок её — неизвестно, но поставили в стратегически выгодном место, куда не падал свет от фонаря над воротами.

Вобщем, есть где без помех выкурить сигарету в задушевной беседе.

Там я заочно познакомился с конотопскими родственниками Ольги.

Мать её сестры сразу после войны служила связисткой при штабе военной части расквартированной в Польше, а когда её демобилизовали, она не вернулась в Советский Союз, потому что вышла замуж за поляка, родила ребёнка и осталась жить на родине мужа.

Спустя четыре года она приехала в Конотоп на похороны кого-то из родителей, и это было ошибкой.

Обратно её уже не выпустили, несмотря на то, что её малолетняя дочь оставалась в Польше, которая входит в содружество социалистического лагеря.

И она никогда больше ничего не узнала что сталось с её дочкой и мужем, потому что ни на одно из своих писем не получила ответа.

Потом тётя Нина расписалась с дядей Колей; он не пьёт и на хорошей работе — в лесхозе, только ему часто надо уезжать на своём мотоцикле с коляской, зато вон какую хату отгрохал — три комнаты и кухня.

Детей у них нет и поэтому они взяли приёмную дочь, назвали Олей и очень любят, недавно пианино ей купили, хотя в одиннадцать лет уже, наверно, поздно начинать.

Тётя Нина работает на мясокомбинате в три смены.

До него идти два километра вдоль железнодорожных путей, зато им не приходиться покупать мясо на Базаре, потому что хотя на проходной мясокомбината сумки, конечно, проверяют, но в трусы не заглядывают.

Ещё на той скамейке мы говорили об искусстве.

Например, обсуждали фильм «Ромео и Джульетта», после совместного просмотра в подвальном кинозале Лунатика.

- Что они там говорят — ничего не понятно, а слёзы сами текут — реву, как дура какая-то…

( … и очень даже чёткая оценка — ведь непривычным слухом уловить смысл стихотворных строк неимоверно трудно, и пусть знакомы все слова, они, смешавшись, словно кости домино для партии в «козла», верлибром заслоняют смысл, что многие из знатных дам Вероны, тебя моложе, уж детей имеют…)

И именно там (это я всё ещё про скамейку) Ольга загарпунила меня всерьёз и надолго.

Всего одна лишь фраза, но если ты родился недотёпой-графоманом, тебе — капут:

- Вчера я записала в своём дневнике: «когда он поцеловал меня на прощанье, я была безмерно счастлива».

Опаньки! И ты влип, ты в плену безвозвратно.

Во-первых, за многие тонны перечитанной литературы мне ни разу не попались слова про «безмерное счастье».

Во-вторых, она ведёт дневник!

В-третьих, в дневнике пишется про меня!..

После танцев мы иногда провожались на крыльцо хаты, в которой жила её подружка Света.

В такое позднее время в Конотопе жильцы хат во двор уже не выходят и, когда Света, похихикав, уходила спать, крыльцо с узкой лавкой вдоль бортиков из доски-вагонки оставалось в нашем распоряжении…

В один из таких вечеров Ольга сказала мне подождать, пока она сходит к себе, потому что тёте Нине сегодня в третью смену, а дядя Коля в отъезде по району.

Я долго ждал, пока услышал как звякнула клямка калитки за уходящей на работу тётей Ниной.

Ещё через пару минут появилась Ольга и без слов поманила следовать за ней.

Мы осторожно прошагали по переулку и беззвучно вошли во двор.

Дверь из веранды вела в большую кухню, отделённую шторами от ещё бóльшей гостиной, за которой, и тоже за шторами, была спальня Оли и Ольги.

Туда мы не пошли, а свернули в спальню хозяев, налево от входной двери.

Ольга включила неяркий ночник и ушла в спальню за гостиной.

Я остался наедине с поблескивающей никелем спинок широкой двуспальной кроватью парадного вида, и с более будничной, полуторной, рядом со шторами дверного проёма на кухню.

Неослабное напряжения не оставляло меня.

Ольга вернулась, придерживая руками халат не застёгнутый ни на одну пуговицу.

Не сговариваясь, мы оба взглянули на полуторную кровать, и она погасила ночник.

Под халатом из одежды на ней были только трусики.

Я поспешно сравнял количество своей одежды с тем, что было на ней.

Затем последовала долгая безмолвная борьба за каждый из рукавов её халата.

Наконец, я отшвырнул эту преграду на стул у стены и свёл одёжный счёт к ничейному «один : один».

Когда я обернулся к ней, она лежала тесно прижав руки к своей груди: ух, холодрыга!

Нам пришлось перебраться под покрывало...

Возни с трусиками оказалось не меньше, чем с халатом.

И вот, наконец, мы обнажены до «ноль : ноль».

Ух, как жарко!

А потом…

Потом она бешено извивалась подо мной, отталкивая мои руки, и мне оставалось лишь тереться между её ляжек и об кустик волос не зная что к чему, но чувствуя — ещё немного и…

О! Опять вывернулась…

( … я бы смог — клянусь! — но просто не успел.

В ту ночь кукушка в ходиках на кухне сошла с ума и выскакивала со своим «ку-ку» каждые две минуты, и вот уже кукует шесть и сейчас Оля встанет собираться в школу, и мне пора по-быстрому одеваться и уходить, пока не вернулась тётя Нина…)

Конечно, мы позволили себе хоть и не всё, но чересчур много.

Мы зашли слишком далеко и нам не осталось пути обратно.

Просто провожаниями уже не отделаться, одних объятий с поцелуями слишком мало.

Но где?. И когда?.

Седьмого ноября, сказала Ольга, после демонстрации, которую Оля пройдёт со своей школой, а потом дядя Коля отвезёт её и тётю Нину к себе в село.

Это значит, что Ольге — не отвертеться; кукушке — не спугнуть меня.

Вся ночь будет нашей...


стрелка вверхвверх-скок