автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Утром дня Великой Октябрьской Социалистической революции я зашёл за ней: мы тоже собирались выйти в город. Ольга наводила марафет – карандашом по ниточкам бровей, тушью вдоль ресниц.

Мы были одни, но когда я полез с объятиями, она отклонилась и сказала:

— Зачем? Хата, так и так, будет наша, вот только...

Я обмер – неужто скажет, что у неё менструация?

Короче, если я хочу чтоб было, ну, сам знаю что, то я должен выполнить одно условие.

— Что?!. Говори!

Сейчас, перед выходом в город, она накрасит мне глаза.

Ни х...хрена себе!..Хотя, конечно, лучше, чем менструация...

Геракл бы меня понял, его – победителя немейского льва, лернейской гидры, критского быка и прочих чудищ, одна бабёнка, по имени Омфала, заставила обрядиться в женское платье и прясть куделю в гинекее, поправ под свой каблук всякое его мужское достоинство.

Ну, хоть в чём-то и я сравняюсь с этим нечеловечески сильным полубогом.

Я – согласен!

Синие тени положила она мне на веки, чёрной полоской туши протянула стрелки поверх ресниц...И мы вышли в город.

 «...про улицам слона водили...

(...это теперь, после «голубых» и «розовых» революций, после возведения Элтона Джона в рыцарский чин, после карибского милашки-пирата Джека Воробья и т.д, и т.п, люди стали понятливее.

Но в те времена им требовалось два, а то и три взгляда, чтоб догадаться что именно во мне как-то не того.

Потом кто-то пожимал плечами, а кто и смеялся...)

Боря Сакун, выходя из квартала пятиэтажек на Зеленчаке, бросил мне задорный «привет!», но, присмотревшись, вдруг изменился в лице, неподдельный испуг исказил поношенные черты его лица, недопроизнесённое «волосатик!» застряло в глотке мастера и он убежал вспять к зданию своего места жительства.

(...а ведь это человек переживший разгул бандитизма со всякими там «чёрными кошками» в послевоенном Конотопе!

Или именно поэтому? За старым «вальтером» в нижнем ящике гардероба?..)

— Ты больной и не лечишься,– без обиняков констатировала встреченная нами моя младшая сестра Наташа.

«...а мне плевать – мне очень хочется...

В Центральном парке на Миру Ольга достала свою косметичку и смыла мою боевую раскраску, хватит уж Гераклом прикидываться.

Потом подошла Чепина подружка Нина со своей подружкой Ирой и они втроём ушли поискать место для курения...

И тут ко мне подвалили знакомые хлопцы с Посёлка. Они уже праздновали на всю катушку, им было хорошо. Они хотели, чтобы знакомому Орфею с их Посёлка тоже бы было бы ништяк по полной. Они содрали крышку с непочатой винной бутылки и протянули её мне.

За всё в этой жизни приходится платить, даже за популярность. Я прощально взглянул на ласковое солнце, запрокинул бутылку и начал пить с горлá.

Потом бутылка пошла по кругу. Потом мы пошли к гастроному за другими бутылками. Потом мне стало плохо и я убрёл домой...

Проснулся я в маленьком сарае на железной койке, что перекочевала на место «явы», когда Архипенки съехали в свою квартиру. Мой «дачный» сезон уже миновал, но койка всё ещё торчала в сарае, и, кстати, оказалась весьма кстати.

Проснулся я в плаще и в обуви, но это не важно для коечной сетки. Важно, что я не проспал: в тот день мы играли прощальные танцы сезона в Парке.

Только туда надо ещё и дойти, а меня корёжит по-чёрному, во рту пакостно сургучный привкус и в затылке ломит.

Я всё-таки дошёл, когда все уже таскали аппаратуру на сцену танцплощадки.

Лёха начал возбухать, что я опаздываю, и Ольга тоже прицепилась: «Куда ты там делся?»

Я попытался объяснить, что мне совсем очень плохо, и Лёха сказал, что мне просто надо выпить и – пройдёт.

Меня передёрнуло от одной лишь подобной мысли, но Ольга с Лёхой стали смеяться, а Юркó – тот с виду пацан, который у Ольги в адъютантах, сгонял в гастроном за вином.

Я заставил себя сделать несколько глотков и—о, чудо!—я ожил, всё как рукой сняло.

Ольга, Лёха и Юркó допили бальзам и мы начали играть танцы.

Танцы закончены, аппаратура перевезена в кассу, мы с Ольгой покинули совсем уже опустелый Парк и после пары минут напряжённой ходьбы по Будённого дошли до её переулка.

Вот и третья хата от угла. С полным правом, я по-хозяйски распахнул калитку перед Ольгой, но она вдруг – отшатнулась...

По возрасту я на два года старше Ольги, однако, мне всегда казалось, что наоборот. Она знала больше всего того, что я вычитал в книгах, и у неё был авторитет. Если кого-то из подружек орфейного окружения задевали посторонние чувихи, та обращалась за помощью к Ольге, она выходила и ставила тупых на место...

Редкий вечер на танцах обходился без драк. Играем номер, и вдруг с площадки многоголосый долгий визг, но совершенно не в такт тому, что мы играем. В плотной массе отдыхающей молодёжи мгновенно возникает круг свободного пространства, в котором мельтешат кулаки.

Как вихрь торнадо, круг носится по танцплощадке, в сопровождении визга девушек, уступающих ему путь. Мы не слаженно обрываем музыку и призываем дорогих друзей к соблюдению порядка, пожалуйста.

Побеждённый в одиночку или во вспомогательном кольце друзей проталкивается на выход.

Для снятия депрессивного гула среди отдыхающих, Чепа задаёт темп палочкой о палочку и мы начинаем играть следующий номер...

Девушки на площадке не дрались, они приглашали друг дружку выйти. Ольга вышла всего пару раз и стала авторитетом, потому что в Феодосии она с тринадцати лет ходила на танцы и время на пустые разговоры не тратила. Теперь, если какая-то отмороженная пыталась наехать на подружек нашего богемного круга, одно лишь упоминание имени Ольги заставляло её осознать свой промах и она затыкалась.

А ещё Ольга казалась старше из-за внимательного отношения к ней со стороны мужиков.

Один раз после танцев, когда мы сматывали шнуры и кабели на сцене, на площадку вбежал перепуганный хлопец, галопом пересёк её и махнул через ограду в темень Парка. В самый последний момент его преследователь, мордоворот лет тридцати, успел нанести удар вдогонку и беглец неловко свалился в кусты, но сразу же вскочил и убежал.

— Ещё поймаю, сука!– сказал триумфатор и, обращаясь к стоявшей возле сцены Ольге, добавил:

— Правильно, рыжая?

— Сам ты это слово,– дипломатично ответила Ольга, и тот кичливо покинул танцплощадку.

Вот из-за всего такого я и чувствовал себя младше неё.

Но в тот миг, когда у калитки тёмной хаты она вдруг вздрогнула, это ощущение исчезло и всё стало на свои места. Рядом с её испугом я почувствовал себя старше и сильнее неё, мне стало её жалко, ведь младших надо оберегать и защищать...Даже от самих себя...

Я покровительственно обнял напуганную девчонку и, не заходя во двор, ушёл. По пути на Нежинскую я знал, что поступил правильно и был доволен собой, но, в то же время, не мог не согласиться с диагнозом от моей сестры Наташи: «ты больной – и не лечишься»...


стрелка вверхвверх-скок