автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





На свадьбе у нас играли «Орфеи». Бесплатно, разумеется.

Жульку заперли в будке, а в кругу, который он утоптал за всю свою собачью жизнь на цепи, установили инструменты и аппаратуру.

Вдоль сараев, параллельно штабелю искрошенного кирпича, был накрыт длинный стол под сенью вековых американских клёнов.

Мы с Ольгой сидели спиной ко двору Турковых, на длинном меху чёрного овчинного полушубка отца, которым застелили наши с ней два стула. Хоть и не золотое руно, но достаточно длинное.

Вокруг стола сидели Архипенки, дядя Вадя с женой, Ольгина мать, Мария, что приехала из Крыма вместе со своей старшей дочерью, тётя Нина с дядей Колей, ещё какие-то родственники Солодовниковы, непосредственные и более дальние соседи по Нежинской и из ближайших улиц – Крипаки, Плаксины, Кожевниковы; Владина мать; различные друзья как новобрачных, так и музыкантов, а также сменяющие друг друга группы поселковых хлопцев  всегда готовые выпить на дурня́к...

Гуляли допоздна при свете пары электролампочек подвешенных на клёнах.

Нам с Ольгой кричали «горько!», её мать и моего отца и усадили вдвоём в один возок и катали вдоль улицы Нежинской (Марии не очень понравился этот красивый старинный народный обычай), Квэк обнажился до пояса и выплясывал, держа перед собой большой топор, который ухватил в сарае, но дядя Коля начал ему подхлопывать, типа, он тоже рокнрольщик и, улучив момент, обезоружил весёлого викинга, и хлопцы поволокли Квэка к нему на хату, потому что сам бы он не дошёл, пока Чепа и сестра Глущи совокуплялись в палисаднике под тёмным вязом в позе раком.

Короче, нормальная поселковая свадьба получилась...

Уже заполночь мы с Ольгой удалились в супружескую опочивальню в своём сарае.

Правда, перед первой брачной ночью пришлось лопатой выбросить то, что Квэк наблевал у входа и вымести окурки сигарет, с которыми тут прятались Ольгины подружки. Знал бы – замок на дверь повесил.

Даже бобина на магнитофоне была перемотанной не поймёшь куда, а у меня ж там заранее специально стояло на песне с французской эротикой, попробуй теперь найди. Пришлось просто поставить с самого начала бобины.

Но когда мы кончили, оказалось, что и бобина уже кончилась – так я и не заметил, когда там ахала Брижжит Бардо.

Потом по жести крыши и по длинным листьям кукурузы, на грядке за окном распахнутым в ночной сад, хлынул ливень, а мы просто лежали крепко обнявшись и было хорошо...

Наш медовый месяц совпал с моим отпуском на заводе, а наша первая супружеская размолвка случилась на третий день.

Сидя во дворе под клёном, я разбирал ноты какого-то испанского гитарного этюда, когда Ольга, проходя мимо из хаты в сарай, позвала меня. Я ещё минуты две подёргал струны и пришёл, а она там на кровати вся в слезах, типа, вот не нужна она мне,  я на неё даже внимания не обращаю, разве так с жёнами поступают?

Пришлось мне заглаживать свою вину самым правильным, по-моему, способом, хоть я так и не понял в чём, вообще, провинился...

(...это лишь теперь мне ясно, что в ней  сработал инстинкт женского самосохранения: «если я тебе уже досталась, то для кого ещё ты тренируешься на этой грёбаной гитаре?»

Впрочем, возможно я и теперь чего-то не так понял...)

Моего отца Ольга покорила рыбой фаршированной луком и рисом, по рецепту приморского города, мне тоже очень понравилось, жаль, что редко она её готовила...

Лёха Кузько принёс благую весть – мы начинаем играть танцы в ДК завода КЭМЗ, он там договорился.

Конечно же, я был безмерно рад: когда не играешь на танцах – это не жизнь. И к тому же, когда мы с Ольгой ходили к «шпицам» в парк Лунатика и там на площадке вспыхивала драка, я боялся за её живот, хотя его ещё не видно было.

На танцы в КЭМЗ приходила толпа из далёких от Лунатика районов, хотя «шпицы» и лучше нас, но после их танцев трамвая не дождёшься. Правда, к нам в ДК КЭМЗ даже некоторые хлопцы с Посёлка приезжали: люди любят вливаться в привычную толпу...

Владю и Чубу забрали в армию, а на бас-гитару пришёл Сур, сосед Чубы, ещё только десятиклассник из тринадцатой школе, и с нами начал петь загребельский хлопец, по кличке Фофик, у него коронным номером была песня Макаревича:

«Я пью до дна за тех, кто в море...

и ещё неизвестно чей хит про американского лётчика сбитого в небе над Вьетнамом:

«Мой «фантом», как пуля быстрый...

(...только недавно я опознал оригинал, тот хит был переделкой «Секретного агента» Мэла Тормé, из аж пятидесятых. Всё-таки в музыке они всегда нас обгоняли...)

Однажды ночью Ольга полезла с поцелуями к моему члену, но я крикнул:

— Мне не нужна жена-вафлистка!

Она отдёрнулась, а я тут же пожалел о своей дурости: зачем? Ведь так же хорошо было! Влился, как послушный идиот, в толпу тупых «бурсаков»...

Когда в сарае стало слишком холодно, мы перешли на кушетку в кухне. На ночь я плотно закрывал двустворчатую дверь между кухней и комнатой, где спали родители и мои брат с сестрой, не потому, что мы каждую ночь занимались любовью, а чтобы они там не знали в какую ночь мы это делаем...

На танцах в КЭМЗе Ольга редко танцевала: живот стал слишком большой, а вокруг козлы с козами скачут, не смотрят куда дрыгаются. И её светло-коричневая мини-дублёнка тоже стала застёгиваться на две только верхние пуговицы.

В одну из ночей она начала плакать, что я её совсем разлюбил такую, но это неправда, просто мне её было жалко и хотелось защитить от всего. Но она всё плакала, пока не заставила меня заняться с ней любовью. И было хорошо, только пришлось очень уж осторожничать, чтоб никак не повредило животу.

Через четыре дня Ольга родила мою первую дочь – Елену...

Дети – цветы жизни, пока не распищатся.

«Нашу Ленку-мордочку
Выброшу я в форточку,
Чтоб она не плакала...

Маленькие груди Ольги оказались очень даже млекообильными, после кормления ей приходилось сцеживать излишки в стакан. Ну, и, конечно же, она добилась, чтобы и я попробовал, а как же иначе? О вкусах не спорят, но что эти младенцы в нём нашли? Пастеризованное и то лучше...

Тётя Нина сказала, что ребёнка надо обязательно окрестить и мы понесли Ленку в какую-то хату в районе двенадцатой школы. Там во дворе толпилось много народу, в общем, прихожане церкви, хоть и креста на ней нет, типа, подпольная.

Внутри тоже оказалась хата хатой, но совсем  без всякой мебели. Ребёнка вынули из конверта, наскоро смочили, чтоб она заревела и выдали нательный крестик...

Я и думать обо всём этом забыл, но в январе Лёня, начальник Экспериментального участка и он же комсорг Ремонтного цеха, созвал после работы комсомольское собрание слесарей в кабинете начальства для объявления, что из горкома ему позвонили, что я был в церкви и окрестил ребёнка, за что мне надо объявить строгий выговор, как несознательному комсомольцу.

Все сразу же проголосовали «за», чтобы скорее покончить с этой бодягой, однако, разбегаясь, посочувствовали, что меня не исключили вовсе и из моей зарплаты ещё десять лет будут вычитать комсомольские взносы.

Позже я узнал, что поп-креститель каждый месяц обязан был сдавать списки всех посетителей его хаты, такой вот подпольщик по кличке Гапон...


стрелка вверхвверх-скок