автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

В конце февраля, год спустя после того, как я сказал маме, что согласен на операцию, мне пришлось лечь под нож: давши слово — держись.

С вечера и всю ночь у меня резко болел живот, а приехавшая утром «скорая» определила у меня аппендикс для безотлагательного удаления, пока не поздно.

До машины я дошёл сам, но там пришлось лечь в брезентовые носилки чуть выше уровня пола.

Мама тоже хотела поехать, но по Нежинской как раз шла её знакомая, которая опаздывала на работу и мама уступила ей своё место в тесном фургоне «скорой», она всегда говорила, что Юлия Семёновна очень хороший юридический консультант...

В городской больнице меня тоже поленились выносить носилками, пришлось самому подыматься на второй этаж и, переодевшись в больничный халат, своим ходом брести в операционную.

Там мне помогли лечь на высокий стол и широкими ремнями привязали к нему мои руки и ноги, поверх лица установили рамку и занавесили белым, чтоб я не видел как меня будут разделывать.

Где-то позади моей головы, в конце стола, стояла санитарка, которую я тоже не мог видеть, и задавала всякие отвлекающие вопросы заменявшие общий наркоз, потому что мне сделали одну только местную анестезию шприцем в живот.

Обезболивание сработало — я понимал и чувствовал, что это меня там кромсают, но по ощущениям, они словно распарывали на мне неснятые брюки.

Только под конец несколько раз меня пронзило болью, я даже застонал сквозь зубы, но санитарка над головой начала говорить какой я молодец, и что она ещё не видела таких терпеливых; пришлось заткнуться и дотерпливать молча.

Однако, до койки в длинном коридоре меня всё-таки повезли на каталке...

Через пару дней мне принесли записку от Влади.

Он писал, что его не пропускают на второй этаж, что наш класс придёт меня проведать, когда мне позволят вставать и чтоб я поскорей выписывался, а то Чуба оборзел и прыгает на него как мазандаранский тигр.

Мне тогда ещё не разрешалось напрягаться и даже кашель, сказали, сдерживать, чтоб швы не разошлись, но разве тут удержишься?

«Чуба маза…» — и я втыкался лицом в подушку, чтоб остановить накатывающий хохот — «..ндаранский тигр»! Хха! Хха! Ой, больно... Сука ты, Владя!

«тигр Чуба мазанда…» Хха! Хха! Аж до слёз… Хха!

Через десять дней меня выписали, а ещё через неделю я пришёл в больницу, чтоб мне выдернули нитки швов из живота и выдали справку об освобождении от физкультуры на один месяц...

Кстати, почерк у Влади — непревзойдённый чемпион по неразборчивости.

Собрав на проверку письменные сочинения, учительница литературы размашисто перечёркивала его творения крест-накрест красными чернилами.

Порой, сам не в силах разобрать что он там понаписывал, Владя звал меня на помощь.

Я был экспертом и третейским судьёй в его криптографических диспутах с Зоей Ильиничной:

- Вы присмотритесь, это же у него «е» такая, а вот эта его «а».

- Какая «е», какая «а»?! У него тут одни только «галочки»!

- Да, конечно, но у этих вот «галочек» хвостик чуть длиннее. Видите?.

У меня состоялся трудный разговор с отцом.

Он сказал, чтоб я постригся, а то хожу патлатый, как не понятно что, и поэтому на работе его вызывал к себе замполит.

Рембаза ремонтировала не просто вертолёты, а военные, так что у всех начальников там высокие офицерские звания, вместо директора — командир базы, а заместителем замполит, который и приказал моему отцу, чтоб его сын больше не ходил по городу в таком заросшем виде.

Разумеется, я мечтал о длинных, как у битлов, волосах и понимал насколько эта мечта недостижима, хотя и мои начинали уже доставать до верха лопаток на спине, если хорошенько запрокинуть голову назад.

На недавнем КВН я, с отключенным микрофоном в руках, типа, пел под запись Дина Ридовского «Иерихона», охлёстывая своё лицо волосами.

Вот и дохлестался.

Откуда бы тот замполит узнал, что я сын рабочего Рембазы, если б ему не доложили? Мало что ли битлаков по городу шастает?

Долго перечить отцу я не мог, ведь я сидел на его шее, а замполит грозился увольнением...

Весною в школе вспыхнула инфекция.

Сильнее всего она свирепствовала в нашем классе, именно тут обнаруживались наиболее острые формы её проявления и основные разносчики заразы...

Мы с Владей сидели за последним столом — в кабинете химии вместо парт стояли столы и табуреты с прорезью в центре квадратного сиденья каждого из них, чтобы, просунув туда кисть руки, ты мог отнести его в нужном направлении.

Когда нам надоело заниматься резьбой по дереву, а сквозь чёрную краску сидений под нами забелели глубокие шрамы: Beatles и Rolling Stones, мы огляделись вокруг — чем бы ещё заняться?

Наивность, конечно, беспредельная — чем, спрашивается, можно заполнить досуг на уроке в десятом классе?

Практически, нечем.

И вот тут-то на нас нашло и поехало — так мы начали писать стихи.

Преобильнейшее стихоизвержение, во всевозможных формах и жанрах.

На переменах мы показывали друзьям свои свежие творения.

Смеялись сами, и они хохотали тоже, не подозревая, что вирус стихоплётства уже разрушает оболочку и их иммунной системы…

Многие начали пробовать свои рифмовальные данные, даже Чуба чего-то там наэпиграммил.

Однако, неоспоримые корифеи этого поэтического цунами восседали за последним, разумеется, столом.

Остаётся лишь порадоваться, что эпидемия миновала без летальных исходов.

( … если бы те разрозненные, выдранные из тетрадок листки собрать воедино, получился бы сборник начинающих пиитов.

Пылился бы на полках, мечтая: что придёт черёд…

Вряд ли кто-то из моих одноклассников помнит о той повальной рифмо-эпидемии.

Вряд ли кто-нибудь узнал бы даже собственные строки. Да и зачем?

Конечная цель — ничто. Главный кайф в делании.

Хотя мне и теперь не стыдно за ту пространную элегию, что начиналась:

И я уйду когда-нибудь в разбойники -
Трудом свой хлеб насущный добывать.
Я днём всё буду спать,
Холодный борщ дожёвывать,
А в третью смену стану я прохожих обирать…

Потом, конечно, меня застрелят, потому что элегия это грустный жанр, и, навзничь рухнув в придорожный бурьян:

я не смогу понять главой хладеющей -
Зачем понадобилось убивать?
Ведь пистолет носил я деревянный
И людям всегда «здрасьте!» говорил,
А брал лишь три копейки для трамвая
И, извинившись, тихо уходил…

Много воды утекло с той поры в Варандé и, как сказал классик с брегов Невы, по кличке Обезьян:

Иных уж нет, а я — далече…

Это я, типа, покрасовался тут тебе своей причастностью к эрудиции, но надо признать, что мне отнюдь не чужд и сволочизм.

Есть вещи, о которых и вспоминать не хочется, не то что рассказывать.

Однако, выставлять себя всесторонне хорошим глупо и нечестно.

Я — не хороший, я — разный…)

Стало быть, финал КВНа мы в том году проиграли команде из престижной одиннадцатой школы.

На конкурсе приветствия мы вытащили на сцену макет корабля; точно такой же, как пару месяцев до нас вытаскивала одна из команд КВН на Центральном телевидении, и шутки наши пошутили там же, за два месяца до нас.

Одиннадцатая школа вышла в чёрных цилиндрах из плотной бумаги, которые в конце приветствия они подарили нашей команде, шуток у них вовсе не оказалось, но зато и в краже не обвинишь.

Мне не досталось цилиндра, капитан их команды оставил свой на столе жюри и скаламбурил, что теперь дело в шляпе...

После поражения, когда наша команда редеющей группой шла по ночному Посёлку, расходясь по домам без щитов, но при цилиндрах, мне стало обидно, что у всех есть, кроме меня.

До нашей школы дошагали только двое: Валя Писанко и я.

С нежданным от себя коварством, я попросил у Вали её цилиндр, якобы просто примерить.

Она доверчиво дала, а я, нахлобучив его на свою голову, убежал вдоль по Нежинской, зная, что ей идти в другую сторону.

Она не гналась за мной, а лишь кричала вслед:

- Сергей! Отдай! Так нечестно!

Я знал, что нечестно, но не вернулся и не отдал.

Зачем?

На следующее утро в сарае, где я спал, мне на него и смотреть было тошно — кусок ватмана извозюканный чёрной гуашью, награбленное ничто.

( … так что, я — разный, и подлости мне тоже не занимать…)


стрелка вверхвверх-скок