автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ юность

Готовые брюки мне не покупали, вместо магазина я пошёл в швейное ателье рядом с Автовокзалом, где портниха с длинным острым носом обмеряла меня и пошила брюки из тёмно-серого лавсана.

Широкий пояс на две пуговицы, клёш от колена, пятнадцать рублей.

Новые брюки пригодились ещё до школы.

Владя принёс новость, что в парке на Миру будет проводится конкурс на исполнение молодёжной песни, что заявку на участие надо подавать в горкоме комсомола, и что Артур тоже участвует.

Артур — это армянин проходивший службу в стройбате около Рембазы, для Влади он был кумир и бог, потому что так классно играл на гитаре, причём правой рукой, и при этом он не перетягивал струн, а брал обычную гитару и переворачивал её в обратную сторону: басы оказывались внизу, а тонкие струны сверху и — играл!

К тому же, Артур ещё и пел, ясное дело, что первое место будет за ним.

Но всё равно мы решили участвовать. Вдвоём.

Мне, как комсоргу школы, знакомому с расположением кабинетов в горкоме, выпала честь записать нас на конкурс и уточнить время его проведения.

Времени почти не оставалось: конкурс состоится через два дня на танцплощадке Центрального парка отдыха.

Мы взяли ключ от кинозала Клуба КПВРЗ и приступили к репетициям.

Киномеханик Константин Борисович включил свет в пустующем в дневное время зале и два микрофона на сцене.

Один из них мы засунули внутрь Владиной гитары и из мощных кинодинамиков, по обе стороны от сцены, взревел настолько кайфовый звук, что Константин Борисович не выдержал и ушёл.

На его место прибежал радостно взвинченный Глуща, который проходил по Профессийной и услыхал рёв и вой этой катавасии.

Мы решили сделать два номера; сначала пойдёт инструменталка — партия бас-гитары из песни «Шоколадóвый Крем» польской группы «Червони гитары», а вслед за ней песня из кинофильма «Неуловимые мстители».

На репетициях всё шло довольно гладко — гитара с микрофоном ревела рокэнрольным басом, после чего превращалась в акустическую и Владя пел, что много в поле тропинок, только правда одна, а сбоку ещё и я подтрынькивал на своей...

Сюрпризы начались на самом конкурсе.

Оказалось, что в раковине сцены над танцплощадкой установили всего лишь один микрофон, это — раз.

Наш дуэт должен иметь какое-нибудь название, это — два.

Второй секретарь горкома предложила на выбор: «Солнце» или «Трубадуры»; из двух зол было выбрано то, что короче.

Впихиванье микрофона в акустическую гитару процесс довольно затяжной, ты попускаешь пару тонких струн, чтобы под ними смог просунуть его в дыру деки, а затем начинаешь заново настраивать послабленные струны.

Но теперь вопрос: как мне докричаться внутрь гитары, на которой Владя шпарит «Шоколадóвый Крем», и объявить, что мы не «Трубадуры»?

А после инструменталки предстоит такая же тягомотина, но в обратном порядке, с вытаскиванием микрофона из гитары.

Стоя у крыльца в раковину переполненной танцплощадки, Владя запаниковал: «да пошли они!», и мне пришлось его убеждать, что обратной дороги нет, раз уж мы припёрлись сюда со своими гитарами; или мы, типа, их просто выгуливаем?

В этот момент нас позвали на сцену.

Владя завёлся играть басовую партию, вскидывая гитару поближе к микрофону, в который я объявлял, что мы вокально-инструментальный дуэт «Солнце».

Потом я поднёс микрофон к его гитаре, чтоб на танцплощадке услыхали и убедились, что это всё-таки «Шоколадóвый Крем»; но, удерживая микрофон, я уже не мог сопровождать его бас-партию как ритм-гитара.

На втором номере всё вроде вошло в нормальное русло.

Мы оба звенели гитарами, Владя пел, я смотрел поверх голов толпы, как учила Раиса Григорьевна…

Но после куплета с припевом Владя вдруг обернулся ко мне и, округлив глаза, выстонал:

- Я слов не помню! Забыл!

Ну, что ты тут будешь делать?

Да простит меня Чуба, да простят меня слушатели конкурса, до краёв заполнившие в тот вечер танцплощадку, но я сделал шаг вперёд и заорал в микрофон, что:

Над степью широкой, ворон пусть не кружит
мы ведь целую вечность собираемся жить…

К следующему куплету Владя пришёл в себя и мы добили эту песню вдвоём — дуэтом, как и обещали...

На Сейм мы с Натали́ больше не ездили, между нами произошла размолвка, хоть я так толком и не понял из-за чего.

Вобщем, она мне сказала больше не приходить.

Конечно же, я страдал, и я, конечно, ещё как обрадовался, когда через полмесяца моя сестра, она же «рыжая», сказала:

- Сегодня видела Григоренчиху, так она спрашивает: «Огольцов куда-то уехал, что ли?». Я говорю: «Нет». Она говорит: «Так чего ж он не приходит?» Вы что поссорились, что ли?

- Ничего мы не ссорились. Малá! Ты — солнце!!

Купальный сезон был уже позади и мы стали гулять в парке КПВРЗ.

Она привела меня туда и показала укромную скамейку позади нестриженых кустов вдоль аллеи.

Я не раз проходил той аллеей, но не догадывался, что за кустами есть скамейка, она стояла как бы в гроте из листвы.

Мы приходили туда с началом сумерек.

В аллеях зажигались редкие жёлтые фонари на столбах, а у кассы летнего кинотеатра вспыхивала яркая лампочка, после чего киномеханик Гриша Зайченко, напарник Константина Борисовича, запускал магнитофон с одними и теми же песнями:

…словно сумерки наплыла тень,
то ли ночь, то ли день…

Потом лампочка кассы гасла и начинался сеанс.

Скамейка погружалась в темноту своей лиственной пещеры.

К этой минуте наш разговор иссякал.

Она откидывала голову на мою руку вытянутую по верхнему брусу скамеечной спинки и — мир переставал существовать.

Особенно если она приходила без лифчика и в платье с длинной молнией замка спереди.

Но у всего есть свои пределы и когда, погружаясь в иное измерение, моя ладонь скользила ниже впадинки её пупка и пальцы касались резинки трусиков, её голова на моём плече недовольно двигалась и она издавала звук словно собирается пробудиться.

Я беспрекословно передвигался к сокровищам лежащим выше.

Потом сеанс кончался.

Снова вспыхивала лампа над кассой кинотеатра.

Мы пережидали пока по аллее пройдут малочисленные киноманы и подымались со скамьи. Опустошённо охмелённые.

Ей пора домой. Папа говорил. Не позже...

Мир погряз в глубочайшей осени — холодно, голо, сыро.

Листья опали, а чёрно-голым веткам кустов не под силу скрывать скамейку, да и кто станет садиться на мокрую?

Мы всё ещё приходили в парк, по инерции, но и он стал враждебным.

Однажды, средь бела дня на меня начал наезжать мужик лет за тридцать.

Против него у меня не было шансов, хорошо, что знакомые ребята из нашей школы зазвали его за танцплощадку распивать вино, а мы тем временем ушли.

Потом выпал первый снег и растаял, слякоть комкасто замёрзла, на неё снова выпал снег и началась зима.

В один из прогулочных вечеров, когда я расстегнул её пальто, чтобы пробраться к таким любимым грудям, она, отстранившись, сказала, что не может позволять совершенно всё человеку, который ей, фактически, никто.

Это я-то никто? После всего, что между нами было?!.

Выяснение отношений — это просто пальба из кормовых орудий вслед паруснику, что удаляется своим курсом.

Мы расстались.

Прощай, сладчайшая Натали́.

Ах, кабы на цветы, да не морозы…

стрелка вверхвверх-скок