автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Готовые брюки мне не покупали, вместо магазина я пошёл в швейное ателье рядом с Автовокзалом, где портниха с длинным острым носом обмеряла меня и пошила брюки из тёмно-серого Лавсана. Широкий пояс на две пуговицы, клёш от колена, пятнадцать рублей.

Новые брюки пригодились ещё до школы. Владя принёс новость, что в парке на Миру будет проводится конкурс на исполнение молодёжной песни, что заявку на участие надо подавать в горкоме комсомола, и что Артур тоже участвует.

Артур – это армянин проходивший службу в стройбате около Рембазы, для Влади он был кумир и бог, потому что так классно играл на гитаре, причём правой рукой, и при этом он не перетягивал струн, а брал обычную гитару и переворачивал её в обратную сторону: басы оказывались внизу, а тонкие струны сверху и – играл!

Вдобавок к этой сверхъестественной способности, Артур ещё и пел, ясное дело, что первое место будет за ним. Но всё равно мы решили участвовать. Вдвоём...Владя и я.

Мне, как комсоргу школы, знакомому с расположением кабинетов в горкоме, выпала честь записать нас на конкурс и уточнить время его проведения. Времени почти не оставалось: конкурс состоится через два дня на танцплощадке Центрального парка отдыха.

Мы взяли ключ от кинозала Клуба КПВРЗ и приступили к репетициям. Киномеханик Константин Борисович включил свет в пустующем в дневное время зале и два микрофона на сцене. Один из них мы засунули внутрь Владиной гитары и из мощных кинодинамиков, по обе стороны от сцены, взревел настолько кайфовый звук, что Константин Борисович не выдержал и ушёл. Ему на смену в зал ворвался возбуждённый Глуща, который ещё от Базара услыхал рёв и вой этой катавасии.

Мы решили сделать два номера; сначала пойдёт инструменталка – партия бас-гитары из песни «Шоколадóвый Крем» польской группы «Червони гитары», а вслед за ней песня из кинофильма «Неуловимые мстители».

На репетициях всё шло довольно гладко – через микрофон в своей утробе, гитара ревела классным рокэнрольным басом, после чего превращалась в акустическую и Владя пел, что много в поле тропинок, только правда одна, а сбоку ещё и я подтрынькивал на своей...

Сюрпризы начались на самом конкурсе.

Оказалось, что в раковине сцены над танцплощадкой установили всего лишь один микрофон, это – раз. Наш дуэт должен иметь какое-нибудь название, это – два.

Второй секретарь горкома предложила на выбор: «Солнце» или «Трубадуры»; из двух зол было выбрано то, что короче.

Впихиванье микрофона в акустическую гитару процесс довольно затяжной, ты крутишь колышки на грифе, попуская пару тонких струн, чтобы под ними смог протиснуть его в дыру деки, а затем начинаешь заново настраивать послабленные струны.

Но теперь вопрос: как мне докричаться в дырку Владиной гитары, на которой он шпарит «Шоколадóвый Крем», и объявить, что мы не «Трубадуры»?

А после инструменталки предстоит такая же тягомотина, но в обратном порядке, с вытаскиванием микрофона из гитары.

Полная нераспрокрутность заморочки дошла нам, когда мы уже стояли перед крыльцом ведущим в раковину переполненной танцплощадки парка. Владя запаниковал: «да пошли они!», и мне пришлось его убеждать, что обратной дороги нет, раз уж мы припёрлись сюда со своими гитарами; или мы, типа, их просто выгуливаем?

В этот момент нас позвали на сцену. Владя завёлся играть басовую партию, вскидывая гитару поближе к микрофону, в который я объявлял, что мы вокально-инструментальный дуэт «Солнце».

Потом я снял микрофон с подставки и поднёс к его гитаре, чтоб на танцплощадке услыхали и убедились, что это всё-таки «Шоколадóвый Крем»; но, удерживая микрофон, я уже не мог сопровождать его бас-партию как ритм-гитара.

На втором номере всё вроде вошло в нормальное русло. Мы оба звенели гитарами, Владя пел, я смотрел поверх голов толпы, как учила Раиса Григорьевна...

Но после куплета с припевом Владя вдруг обернулся ко мне и, округлив глаза, выстонал:

— Я слов не помню! Забыл!

Ну, что ты тут будешь делать?

Да простит меня Чуба, да простят меня слушатели конкурса, до краёв заполнившие в тот вечер танцплощадку, но я сделал шаг вперёд и заорал в микрофон, что:

 Над степью широкой, ворон пусть не кружит —
мы ведь целую вечность собираемся жить...

К следующему куплету Владя пришёл в себя и мы добили эту песню вдвоём – дуэтом, как и обещали...

На Сейм мы с Натали́ больше не ездили, между нами произошла размолвка, хоть я так толком и не понял из-за чего. В общем, она мне сказала больше не приходить.

Конечно же, я страдал, и я, конечно, ещё как обрадовался, когда через полмесяца моя сестра, она же «рыжая», сказала:

— Сегодня видела Григоренчиху, так она спрашивает: «Огольцов куда-то уехал, что ли?». Я говорю: «Нет». Она говорит: «Так чего ж он не приходит?» Вы что поссорились, что ли?

— Ничего мы не ссорились. Малá! Ты – солнце!!

Купальный сезон был уже позади и мы стали гулять в парке КПВРЗ, куда она привела меня и показала укромную скамейку позади нестриженых кустов вдоль аллеи.

Я не раз проходил той аллеей, но даже не догадывался, что за кустами есть скамейка, она стояла как бы в гроте из листвы.

Мы приходили туда с началом сумерек. В аллеях зажигались редкие жёлтые фонари на столбах. Вдалеке, над кассой летнего кинотеатра, вспыхивала яркая лампочка, после чего киномеханик Гриша Зайченко, напарник Константина Борисовича, запускал магнитофон и наполнял парк одними и теми же песнями:

словно сумерки наплыла тень,
то ли ночь, то ли день...

Потом лампочка кассы гасла и начинался сеанс. Скамейка погружалась в темноту своей лиственной пещеры.

К этой минуте наш разговор иссякал. Она откидывала голову на мою руку вытянутую по верхнему брусу скамеечной спинки и – мир переставал существовать. Особенно если она приходила без лифчика и в зелёном платье с длинной молнией замка спереди.

Однако, у всего есть свои пределы и когда, погружаясь в иное измерение, моя ладонь скользила ниже впадинки её пупка и пальцы касались резинки трусиков, её голова на моём плече недовольно двигалась и она издавала звук словно собирается пробудиться. Я беспрекословно передвигался к сокровищам расположенным выше.

Потом сеанс кончался. Снова вспыхивала лампа над кассой кинотеатра.

Мы пережидали пока по аллее пройдут малочисленные киноманы и подымались со скамьи.

Опустошённая охмелелость...Ей пора домой...Папа говорил...Не позже...

Мир погряз в глубочайшей осени – холодно, голо, сыро. Листья опали, а чёрно-голым веткам кустов не под силу скрывать скамейку, да и кто станет садиться на мокрую?

Мы всё ещё приходили в парк, по инерции, но и он стал враждебным. Однажды, там средь бела дня на меня начал наезжать мужик лет за тридцать. Против него у меня не было шансов, хорошо, что знакомые ребята из нашей школы зазвали его за танцплощадку распивать вино, а мы тем временем ушли.

Потом выпал первый снег и растаял, слякоть комкасто замёрзла, на неё снова выпал снег и началась зима.

В один из прогулочных вечеров, когда я расстегнул её пальто, чтобы пробраться к таким любимым грудям, она, отстранившись, сказала, что не может позволять совершенно всё человеку, который ей, фактически, никто. Это я-то никто? После всего, что между нами было?!.

(...выяснение отношений в рухнувшей связи, типа, кто был правее и насколько – это просто пальба из кормовых орудий вслед паруснику, что удаляется своим курсом...)

Мы расстались. Прощай, сладчайшая Натали́.

Ах, кабы на цветы, да не морозы...


стрелка вверхвверх-скок