автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Официальным руководителем нашего молодёжного ансамбля поехала Элеонора Николаевна, номинальная глава Детского Сектора Клуба, в одной из своих блузок с рюшечками крахмальной белизны и с брошью-камеей под воротничком. И—кто бы сомневался!—её длинные серьги неизбежно покачивались на своём законном месте.

В Сумы мы выехали утренним дизельпоездом и, пока дожидались его, меня странно поразило зрелище трёх гитар облокотившихся друг на друга, словно пирамида из винтовок Мосина, на утоптанном снегу перрона первой платформы. От них веяло—нет, скорее сквозило даже—какой-то пронзающей обнажённостью...

Областной Дворец Культуры гудел словно улей, переполняясь молодыми талантами, что съехались на смотр показать себя. Два человека  с блокнотами прослушали нас в большой отдельной комнате и сразу же записали участниками гала-концерта начинавшегося в пять часов того же дня.

Во всех залах и комнатах Дворца шли репетиции и прослушивания других участников смотра; в каком-то из них я впервые в жизни услышал и был околдован мяучащими звуками живой электрогитары, что заполняла весь зал своим вибрато: Вау! Вау!.

Мы вышли перекусить в ближайшей столовой и там меня буквально обворожила Света Василенко из группы хористок от двенадцатой школы. На обратном пути я шёл рядом с ней и её долговязой подружкой, как привязанный, несмотря на тупое уханье и, типа, безадресный хохот моих друзей, шедших чуть позади.

В ходе последней репетиции перед концертом Света окончательно меня покорила. Стоя в плотном рядочке поющих хористок, она бросала на меня быстрый взгляд её чёрных, чуть подведённых тушью глаз, чтобы тут же выразительно устремить их в потолок, либо скромно опустить долу. Не раз и не два меня предостерегали авторы различных книг – красотки умеют стрелять глазами! Но я и предположить не мог, что такая стрельба запросто сражает наповал.

По окончании репетиции и с запасом в два часа до начала гала-концерта, я подошёл к Свете с предложением сходить в кино. Она замялась и начала нерешительно отнекиваться, несмотря даже на вспомогательные уговоры её подружки—а что такого? почему бы нет?— которая, в общем-то, оказалась не  такой уж и долговязой, ну, разве что совсем чуть-чуть.

Наши объединённые усилия не смогли одолеть нерешительность Светы, но, в конце концов, своей настойчивостью я добился от неё окончательного «нет» и ушёл с простреленным сердцем.

До самого кинотеатра я был при смерти, покуда серебристый свет экрана не погрузил меня в волшебный мир Франции семнадцатого века с Жераром Филипом и Джиной Лолобриджиной в чёрно-белом «Фанфан-тюльпане». Они меня воскресили...

Как мы выступили? С моим дефективным музыкальным слухом, мне трудно выносить оценку. Предполагаю, что когда три гитары зудят в унисон одинаковыми аккордами, не очень-то и разберёшь которая из них не строит. Изолента на пальцах Лимана смягчала думканье струн контрабаса. Чепа, вместо палочек, приглушённо стучал щёточками для джаза. Аккордеон Валентины, растягиваясь поперёк её энергичной фигуры, покрывал эр-гармонические огрехи, как и неточности хористок при входе в тональность.

Несомненно, всё это звучало свежо, задорно, молодо, талантливо и—главное!—патриотично...

Обратно мы поехали не поездом, а на автобусе завода КПВРЗ, что загодя приехал в Сумы (не зря мы привозили с собой Элеонору).

В автобусе все со значением поглядывали на меня и Свету, хотя мы сидели вовсе не рядом, хористки перепели все песни, где встречаются намёки на очи, что сводят с ума, а также «светит Светик, Светик ясный...»

Света сердито их обрывала, а мне было хотя и неловко, но пóфигу.

На следующий день в школе Володя Гуревич неоднократно повторял, что меня перевербовали в стан противника по КВН, всякий раз сопровождая новость громким продолжительным смехом.

Толик Судак из нашего класса на перемене, ни с того ни с сего, начал вещать, что Света Василенко дочка начальника отделения милиции и живёт на Деповской, а один раз пришла в свою школу в затруханной юбке.

За подобные выпады в адрес возлюбленной следует вызывать на дуэль, но на физкультуре Толик стоял первым по росту, был крепким подлипенским хлопцем и всегда всё знал наверняка, наверно, потому, что его мать вела математику в нашей школе.

Мне оставалось просто так и стоять себе, типа, меня это не касается, и молча ненавидеть блондинистые кудри и полусонный взгляд мутновато-голубых глаз Толика...

Вскоре молодёжный ансамбль участвовал в Клубном концерте, по окончании которого я не пошёл провожать Свету Василенко.

Что убило мою любовь? Монотонная шутка и громкий смех Володи Гуревича, или компромат на затруханную юбку от всеведущего Судака?

Боюсь ни то, ни другое, а прискорбный факт проживания предмета любви на Деповской, куда посторонним влюблённым вход не менее рискован, чем на Загребелье.

Вадик Глущенко, он же Глуща, один раз провожал девушку на Деповскую и там его подловил кодляк, рыл из десяти. Короче, сбили с ног и понесли всем кодлом на носаках ботинков, чтоб понимал – любовь зла.

— Главное, голову закрыть руками, а что они тебя там месят уже и не доходит как-то,– делился он позднее ни за что, ни про что приобретенным опытом...

Под конец зимы выпал настолько обильный снег, что после снегопада по Нежинской пришлось проехать бульдозеру, раздвигая метровые сугробы.

По пути из школы, мне интереснее было скакать по верхушкам торосов из сдвинутого под  заборы снега, чем идти по расчищенному.

Перепрыгнув с одной снеговой глыбы на другую, я вдруг почувствовал резкую боль в паху и оставшуюся часть пути до хаты добредал по следу бульдозерных гусениц.

Вечером мама, обеспокоившись моими стонами, велела показать что там у меня такое и, когда я отказался, отец сказал:

– Ну, мне-то можно, я тоже мужик.

Мошонка распухла до размеров стакана и была твёрдой на ощупь. Отец нахмурился и на нетерпеливый мамин вопрос из кухни ответил, что меня надо показать врачу.

Это был жутчайший вечер моей жизни – агония отчаяния и паники...

Утром, болезненно укорóченным шагом, я пришёл с мамой в железнодорожную поликлинику возле Вокзала.

В регистратуре нам выдали квадратик бумаги с номером моей очереди на приём. Мы сели дожидаться на стульях в гулком коридоре рядом с дверью в кабинет. Когда пришёл мой черёд зайти в белую дверь, я, пряча глаза от мамы, пробормотал, что, если надо, я согласен на операцию, лишь бы всё было нормально.

Врачом оказалась женщина, но видно белый халат придавал ей статус мужика, или мой страх утратить то, сам не знаю что, заглушил мой стыд.

Врач сказала, что это просто растяжение и нужно делать спиртовой компресс. Через пару дней мошонка приняла привычные очертания и я забыл свои мучительные страхи...

Седьмого марта Владя принёс в школу миниатюрную бутылочку коньяка. Мы выпили его втроём – каждому по глотку, от которого во рту стало тепло и нас тянуло смеяться без причины, однако, ничего похожего на кайф от вина выпитого на Владином дне рожденья.

С уроков нас распустили пораньше, как никак предпраздничный день, и, пока я дошёл домой, всё полностью выветрилось, кроме тяжести в голове.

Я полез на крышу хаты, потому что отец уже несколько дней донимал, что нужно посбрасывать снег оттуда. Четыре, торчащие из-под снега, печные трубы помогли определить границы нашей части крыши.

Её скат оказался довольно крутым, под конец работы валенки мои заскользили по жести и я свалился в палисадник. Приземление прошло удачно – на обе ноги в глубокий сугроб, но вид заострённых штакетин в заборчике палисадника, что торчали из снега в сантиметре от моего бедра, вверг меня в запоздалый ужас.

(...в те недостижимо далёкие времена я ещё не знал, что все мои невзгоды и радости, взлёты, или падения, все мои промахи, все озарения, исходят от той недосягаемой сволочи в непостижимо далёком будущем, которая, растянувшись сейчас в своей палатке, слагает это письмо тебе под шорохи ночного леса и неумолчное журчание бегущей мимо речки Варандá ...)

Вскоре в школу пришла медкомиссия, чтобы заполнить карточки допризывников на ребят нашего класса, поэтому девушек вывели в другой класс для какой-то особой лекции, а нам сказали раздеться, начали осматривать, стучать молоточком под коленкой и измерять рост.

В графе «половое развитие» у меня, как и у остальных, была проставлена N. Толик Судак объяснил, что это значит «нормальное», и что только Саше Шведову написали что-то другое, а девушки как-то об этом вызнали и потому шушукаются, вон, да хихикают...


стрелка вверхвверх-скок