автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Непредсказуемо начало дружб.

Идёшь после школы домой, а тут Витя Черевко, твой новый одноклассник из бывшего параллельного, тоже идёт по Нежинской.

— О! А ты шо тут?

— А так... К Владе иду, он на Литейной живёт.

— И я с тобой.

С того дня у меня два друга-одноклассника: Чуба, он же Витя Черевко, и Владя, он же Володя Сакун...

Лоб Влади скрыт под чубом жирновато-каштановых прямых волос стекающих от длинного пробора над правым ухом; пару невызревших прыщей на щеке с лихвою искупает красота огромных карих глаз – любая красотка усохнет от зависти.

В чёрных, чуть курчавых волосах Чубы никаких проборов нет, а глаза прозрачно голубые, здоровый румянец на щеках и аккуратные брызги веснушек на переносице.

Место наших встреч – крыльцо Владиной хаты.

Он живёт с матерью, Галиной Петровной, в комнатке с кухонькой, что вкупе едва ли сложатся в одну нашу кухню на Нежинской.

В их узкую кухню насилу втиснулся стол-ящик, железная койка да печка-плита, а больше ничего не поместилось, если не считать крючков вешалки на стене возле двери.

В комнате позади печки: шкаф, кровать, стол под истёртой клеёнкой с задвинутыми под него стульями—иначе не пройти—и этажерка с телевизором.

 На кухне и в комнате по одному окну, чья краска облупилась задолго до рождения Влади; глухая стена напротив окон отделяет их жильё от половины соседей.

Галина Петровна работает нянечкой в детском саду, что притаился между парком КПВРЗ и спуском в тоннель Путепровода.

Иногда в гости к ней является двоюродный брат, которого она называет Карандаш, или Каранделя, смотря по настроению в текущий момент, которое, в свою очередь, зависит от наличия при нём бутылки вина.  При сухо деловых визитах с него хватает и «Карандаш». Хотя не исключено, что он и впрямь родственник, у него и Влади очень похожие глаза.

Два старших брата Влади разъехались по Союзу в поисках длинного рубля, ни на мать, ни на Владю, они не похожи, ни даже друг на друга...

 Среди хлопцев не только улицы Литейной, но и  Кузнечной тоже, Владя пользовался заслуженной популярностью, что объяснялось не только лишь тем, что два его брата умели настоять на своём в масштабах Посёлка и, прежде чем пуститься в погоню за длинным рублём, добились репутации отрывак, к которым следует проявлять уважение, а когда они вдвоём, то лучше вообще не связываться, но также и тем фактом, что никто в округе не мог так классно «гонять дуру» как он, хотя бы, например, про соревнования шотландских мужиков в метании бревна, которую Владя гнал от лица одного из тех спортивных жлобов в клетчатых юбчонках:

— Ну, он же ж не врубился, шо я уже киданýл, оно его и накрыло, точняк по темечку, ото он и откинул копытá, а шо ж оставалось делать? Гаплык котёнку – больше срать не будет...

И на этом месте он уморно закатывал один глаз под полуспущенное веко.

Или про то, как Колян Певрый, по пьяни, принял столб за прохожего, ну, темно ж уже было, ночью – сперва всё зашугивал бедолагу, вымогал закурить, а потом вызверился и начал вырубать ногами, за то, шо тот его не уважает... но так ни хрена и не завалил...

Короче, «дура» это брехня, конечно, но её «гонят» для смеха в основном, а не чтобы киданýть и материально облапошить...

А в один из вечеров на крыльце появилась гитара, которую принёс Вася Марков, старший сын в семье глухонемых, но сам вполне говорящий, и Владя запел про графа и его дочь Валентину, которая полюбила пажа, который так класно играл на скрипке в саду. Вот когда я попал в рабскую от него зависимость и начал умильно упрашивать, чтоб он и меня научил.

Владя отнекивался тем, что он и сам обучается у Квэка, и мне лучше обратится к нему же напрямую, вот только гитары у меня всё равно нет, а эта Васина, которую он никому давать не разрешает, даже чтоб не трогали...

Если что-то и впрямь очень хочешь, мечта становится действительностью  секундально, ну, плюс-минус дня два...Нашлась гитара!

Вадик Глущенко, он же Глуща, с той же Литейной, продал мне свою; и, кстати, по магазинной цене – на наклейке внутри короба можно было прочесть: «7 рублей 50 копеек. Ленинградская фабрика музыкальных инструментов». Мама почти сразу выделила нужную сумму.

Правда, на колышке третьей струны не хватало пластмассового кружка и при настройке его приходилось крутить плоскогубцами, но впоследствии отец снял колышек, отнёс на работу и приварил аккуратную железную нашлёпку.

Квэк осчастливил меня помятым листком из тетрадки в клеточку, где набросал таблатурную разметку всех существующих гитарных аккордов: «маленькая звёздочка», «большая звёздочка», «кочерга» и «барэ» – дар более бесценный, чем карта Острова Сокровищ.

Ещё немного, ещё чуть-чуть и я догоню Владю и тоже начну петь про любимицу графа и графских гостей.

Однако, эта мечта не успела осуществиться – у Влади появилась новенькая шестиструнная гитара от его старшего брата Юры, проездом из Забайкальска в Сыктывкар, а может и наоборот, и я опять безнадёжно отстал, потому что на шестиструнных нет никаких «кочерёг» и «звёздочек».

Пришлось делать запилы на порожке грифа своей гитары для раскладки шести струн по испано-международным нормам, вместо российско-цыганских семи, и начинать учиться заново...

В октябре было ещё совсем тепло и Галина Петровна устроила день рождения Влади на открытом воздухе, чтоб он позвал своих одноклассников.

Стол из комнаты вынесли в палисадник и он оказался не толькоо лакированным, но и раздвижным. Его установили между хатой и крашеной дощатой будкой с верандовым оконным переплётом, которая служила как летней кухней, так и летней спальней.

За этим столом я впервые выпил вина – о! какое великолепное ощущение! Окружающий мир подёрнулся лёгким занавесом из полупрозрачных, как крылья стрекозы, цветочных лепестков с тонюсенькими прожилками, вокруг стола сидели прекрасные друзья—лучшие люди на свете—мы вели такие остроумные беседы и Владина мать смеялась так звонко, а тени под кустами красной парички расплывчато углублялись...

С наступлением зимы наша одноклассница Любы Сердюк тоже справляли день рожденья и те, кто сдал старосте класса, Тане Красножон, по два рубля, пришли на хату к имениннице.

До сих пор так много одноклассников собирались лишь на вечера отдыха в школе, где под присмотром классной руководительницы, Альбины Георгиевны, мы пили лимонад вскладчину, а потом сдвигали парты в угол класса и начинали играть в «ручеёк», а в дверь заглядывали ребята классом старше, но бдительная Альбина спроваживала их воплями на повышенных тонах.

(Приятно взять за руку, и потянуть свою избранницу сквозь туннель из вскинутых рук, если только рука у неё не потная, а то жди потом пока Вера Литвинова освободит тебя от влажной ладони. При всей непривлекательности её малость приплюснутого носа, ладонь у Веры всегда сухая, но с нею нужна осмотрительность из-за 10-классника Саши Униата, который бегает за нею, он хороший парень, но зачем возбуждать беспричинную ревность, а тем более, что  губы у неё, вообще-то, слишком тонкие.)

В хате Любы на свежеокрашенном полу большой гостиной красовался стол под белой скатертью, заставленный салатами, холодцом и лимонадом.

Когда участники дня рождения явились уже все и староста вручила Любе подарок от класса, её родители оделись и ушли к соседям, предоставляя нам возможность самостоятельного веселья.

Ребята втихаря отделялись от коллектива и уходили на широкую остеклённую веранду пить принесённый кем-то самогон.

В небольшой спаленке задёрнули дверные шторы и устроили там уютную дискотеку. Проигрыватель на этажерке крутил долгоиграющую пластинку инструментальной музыки «Поющих гитар» и его передняя панель служила единственным освещением комнаты, если не считать лучика, что пробивался в щёлку между задёрнутых штор дверного проёма в коридор.

Время от времени брат Любы, оболтус семиклассник, всовывал под шторой свою руку и, не входя, щёлкал выключателем на стене. Лампочка под потолком спальни вспыхивала слепящим светом, танцоры отпрядывали друг от друга, жмурились, рыкали на тупого придурка, он гыгыкал и убегал галопом на веранду, а партнёр из ближайшей к дверям пары снова тушил свет...

Я не пошёл на веранду, а задержался за столом, налегая на свой любимый салат оливье, и когда запил его уже не настолько любимым, но по-прежнему вкусным лимонадом, за столом никого уже почти не осталось кроме Тани Крутась, из бывшего параллельного, за пару стульев от меня

Она не пила и не ела, а сидела скрестив на груди руки с выражением полного неудовольствия, но я набрался решимости, подошёл, остановился рядом с нею и сказал: «разрешите?» Она даже не взглянула на меня, но ещё недовольнее поджала губы, поднялась и гибко направилась в танцевальную спальню.

Там не меняли партнёров и пары не расходились, когда запись заканчивалась, а дождавшись пока пластинка отшуршит промежуток между песнями, снова обхватывали руками друг друга, кто с кем и танцевал, чтобы прижаться к верхней части туловища напротив.

Лёгкое покачивание тонкой талии Тани между ладоней моих рук, возложенных поверх её бёдер, хмелило меня сильнее вина. В ушах стоял пульсирующий гул, каждый мускул насторожённо напряжён, чтобы не упустить, ответить встречно малейшему движенью её рук на моих плечах...

Нет, я не злился на подпившего дебила игравшегося с выключателем, и, принуждённый отпрянуть от Тани, я всматривался под светом лампы в её профиль с бледной чистой кожей и упорно опущенным взглядом, любовался прядью волнистых волос над ухом, переходивших в маленький миленький хвостик чуть ниже затылка.

Груди её были скорее окружностями, чем полусферами, но и то, что было, вводило меня в экстатичный транс корибантов.

(...хотя в то время я, конечно же, не знал ещё таких терминов и в этом месте мой отец не преминул бы критикнуть:

— Понахватался заумных слов, как собака блох! Верхушечник, итит твою налево!..)

Да, я был наверху блаженства, я был влюблён бесповоротно и навечно...

Я подстерегал, когда она пойдёт из школы, чтоб пройти рядом с ней до калитки нашей хаты, потому что большинство учащихся тринадцатой школы расходились по Посёлку через Нежинскую.

Я даже ходил в пятую школу болеть за девушек нашей, когда они проиграли в городском чемпионате по волейболу. Она тоже была в команде.

Меня почти не огорчил их проигрыш. Я слишком был занят, влюбляясь всё сильнее в её высокие скулы и прочие черты лица, и я простил ей небольшую кривоватость ног. В конце концов, это признак амазонок, бесстрашных воинственных наездниц; зато как ей идёт белая футболка!.

Однако, со всем этим беззаветно восторженным поклонением, мне так и не удалось растопить её постоянное, необъяснимое неудовольствие.

Стоило мне подойти к ней на переменке, и она тут же подзывала кого-нибудь из своих подружек и даже сменила маршрут возвращения из школы домой, вместо Нежинской стала ходить вдоль Первомайской.

Мне оставалось лишь отвянуть: зябкие вьюги засыпали снегом остылый пепел отвергнутого обожанья...


стрелка вверхвверх-скок