автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Чепа тоже бросил техникум и поступил к нам на Экспериментальный участок, и это правильно, стипендию ему там не платили, а за диплом придётся потом ехать куда попало и отрабатывать года два: оно ему надо?

Так три Орфея остались неразлучными, ну, а Чуба в Вагоно-ремонтном, по знакомству устроился, там зарплата выше.

Мы продолжали играть на танцах, даже когда Владя пришиб молотком свой палец. Клуб платил нам по тридцать шесть рублей в месяц, вроде и мало, а что делать?

Заикнулись было Павлу Митрофановичу, так тот говорит, вон электрогитару купили за сто пятьдесят рублей – откуда вам теперь деньги возьму? Гитара – класс, маленькая такая, аккуратная, а звучит – полный улёт, называется «Йоланта», куда тем собранным по чертежам из журнала РАДИО!

Вскоре директор послал меня вместе с киномехаником Борисом Константиновичем в город Чернигов, привезти ещё две электрогитары с тамошней музыкальной фабрики – бас и ритм.

Павел Митрофанович договорился в заводоуправлении и меня освободили с работы на два дня, потому что в Чернигов долго ехать. Мы там переночевали в гостинице, как командировочные, а утром – на фабрику. Константин Борисович зашёл в кабинет начальства, и мне очень долго пришлось ждать в коридоре, но потом, наконец-то, и меня позвали гитары проверить. Оказались чёрные, лакированные, но даже без чехлов и намного тяжелее «Йоланты». Сразу видно, что фабрика не освоила ещё электрогитарное производство, или у Константина Борисовича не хватило фондов на хорошие. Правда,  про бас-гитару Чуба потом сказал, ничего, пойдёт.

А в следующий понедельник Владя с самого утра начал агитировать пойти за освобождением от работы по состоянию здоровья: скажем в заводском медпункте, что вчера играли на свадьбе и теперь у нас отравление желудка – колбаса была несвежей, только идти надо всем вместе и говорить одно и то же.

Мы отыскали Чубу в Вагоно-ремонтном и уже вчетвером явились в медпункт с дружной жалобой на свадебную колбасу. Доктор нас выслушал и вывел в коридор, где нас усадили на стулья вдоль стены, медсестра сходила в баню за  тазиками и расставила их на полу, по одному перед каждым недужим орфеем. Потом она принесла воду, но не полное ведро, чтоб было куда влить чайник кипятка, и сыпнула в раствор тёплой воды горсть марганцовки. Пока она ходила за кружками, жидкость в ведре приобрела слегка пурпурную окраску.

Про ходу этих зловещих приготовлений, оживлённость, с которой мы шли в медпункт, упала до нуля. Тут из своего кабинета показался доктор и, с нескрываемым садизмом, сказал нам пить этот раствор литрами, а затем совать два пальца в рот, поглубже, до самого корня языка, вот в чём залог спасения от отравления.

Этот злорадный инструктаж и банные тазики, застывшие в угрюмом ожидании у наших ног, подействовали на Чубу с Чепой как волшебное снадобье, их кризис сразу миновал и они разошлись по рабочим местам, но наш с Владей случай оказался сложнее. Мы стойко держались до конца процедуры и выбросили в «шайки» всё, чем завтракали в то утро.

Доктора впечатлили такие упорные старания и он дал нам освобождение до конца рабочего дня.

Пока мы переоделись и дошли до проходной, начался обеденный перерыв. Выходит, мы вырвали всего лишь четыре часа свободы, но что с нею делать с такой нежданной? А завтра с утра опять на работу...

Павел Митрофанович нам объявил, что Клуб покупает электроорган «Йоника», и что с нами будет теперь играть Леонид Кузько.

Лёху мы, конечно, знали, это – сын Анатолия Ефимовича Кузько и тоже баянист, как и папа. У него редеющие волосы приятно рыжеватого оттенка и песняровские усы скобочкой, чтоб не так бросался в глаза его чересчур горбатый нос, свёрнутый в давней драке, именно из-за изуродованного носа Рог стало его кличкой.

Он на семь лет старше нас, но парень свой, и пригласил к себе домой послушать магнитофонную запись «Белого Альбома» The Beatles.

Его отец, Анатолий Ефимович, во дворе своей хаты построил сыну двухэтажный дом из красного кирпича. На первом этаже гараж, а на втором кухня и две комнаты: живут же люди! Однако, машину он ему не купил, потому что Лёха бухает по чёрному, и по этой же причине жена Татьяна ушла от него вместе с ребёнком.

Под звуки «Белого Альбома», Лёха дал нам полистать довольно увесистую книгу: «Учебник Судебно-медицинской экспертизы». На пожелтелой бумаге страниц часто попадались чёрно-белые фотографии с пояснения под каждой, в основном одни трупы.

Но он раскрыл книгу в своём любимом месте, показать десятка два мелких снимков, как на удостоверение, где демонстрировалась разница между нетронутой девственной плевой и лопнувшей.

(...наверное, именно тот учебник отбил во мне интерес к порнографическим изданиям. Они, вместо нормальной реакции, вызывают во мне панический страх: вот сейчас переверну страницу в красочном журнале, а там – портновские ножницы торчат из глубин вспоротой ими грудной клетке, или удавленник на табуретной перекладине...)

Домой на обед мы ходили в спецовках – зачем обтрёпывать чистое об бетонную стену вокруг завода?

Согрев на керогазе суп, или вермишель, я приносил обед на кухню и уже тут снимал спецовочную куртку и штаны, оставаясь в трусах и рубашке, дома всё равно никого: родители на работе, младшие в техникуме.

Спецовку я снимал потому, что после обеда оставалось минут десять до выхода обратно, не садиться же в грязном на диван или в кресло. В эти добавочные десять минут я наяривал на гитаре и орал разные песни для развития вокальных данных, которых у меня никогда не было и нет.

Но я всё равно пел, да простит меня Беата Тышкевич, польская красотка из цветного журнала, пришпиленная над диваном, слева от чёрно-белой фотографии рок-группы The Who.

Однажды я доголосился до того, что началась эрекция и, схватив линейку забытую младшими на столе под окном, я замерил длину своего члена. Слесарное дело прививает уважительность к точному знанию...

После одного из обеденных перерывов, когда мы с Владей вернулись в цех, Чепа сидел за столом перед дверью бытовки вместе с мастером и незнакомым мужчиной в чистом.

— Вот они,– сказал Боря Сакун, и незнакомец пригласил Чепу и нас пройти вместе с ним.

Мы последовали за его атлетической фигурой в клетчатой рубашке. Был жаркий октябрьский день, поэтому мы тоже шли без курток, а в одних лишь футболках и спецовочных штанах. По прощальным ужимкам Бори Сакуна мы догадывались, что нас ведёт представитель власти, но понятия не имели почему.

Навстречу нам шагали задержавшиеся в заводской столовой на площади за воротами центральной проходной. Всё катило своей обычной колеей, и только мы были выдернуты из заведённого течения жизни завода и отделены от неё.

— Куда это вы намылились?– с улыбочкой поинтересовался из встречного потока Пётр Хоменко, но, уловив резкий разворот идущего впереди нас мужчины в чистом, вмиг стёр со своего лица весёлость и, не дожидаясь ответа, ускорил шаг по направлению к цеху.

— Это кто?– цепко спросил сопровождающий.

Я ответил, что это мой наставник и мы вышли через проходную.

Он сказал нам садиться в «волгу», сквозь стёкла которой уже виднелся Чуба, и отвёз нас в Горотдел милиции рядом с Паспортным столом.

За воротами Горотдела оказался широкий двор в окружении одноэтажных зданий барачного типа. Нас развели по разным кабинетам разных зданий, начали задавать вопросы и записывать наши ответы. Конечно, писалось не всё подряд, у Чепы, например, допрос начинался так:

— Знаешь этого долбоёба?

— Какого долбоёба?

— Того, что вас сюда привёз.

— Не.

— Это начальник уголовного розыска.

— Не. Не знаю.

А мне попался именно этот... начальник.

Он сидел за большим столом, мускулистый, с прилегающей к черепу причёской русых волос и спрашивал кто вчера был на репетиции в комнате Эстрадного ансамбля. Кто уходил последним? Кто подходил к шкафу, в котором хранился такой дорогой немецкий баян с четырьмя регистрами?

Долбоёб записывал всё подряд, а когда отвечал на телефонные звонки, то прижимал трубку к уху плечом, как Марлон Брандо в роли шерифа.

Сняв показания со всех нас, нам сказали, что мы свободны и можем возвращаться на работу.

Мы потопали вверх к Универмагу, потом налево через площадь Мира: четыре Орфея в измазанных спецовочных штанах и старых линялых футболках.

По проспекту Мира мы шли не торопясь, зачем спешить, если рабочий день кончается в пять?

На Зеленчаке мы малость побесились: начали прыгать друг на друга как мазандаранские тигры, драть одетые на голое тело футболки и не унимались пока не разодрали все четыре, от ворота и до пупа.

Ну, и что? День солнечный, тёплый, и, завязав их узлами на животах, мы потопали дальше, как хиппари.

А первым всё Чепа начал, наверное, потому что у него такая грудь волосатая...


стрелка вверхвверх-скок