автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Впоследствии многие из кукловодов отсеялись, но костяк Детского Сектора — Чепа, Куба и я — стойко продолжали приходить.

Раиса Григорьевна начала использовать нас для разных инсценировок про героических пацанов и взрослых из времён революции или гражданской войны и тогда мы гримировались, приклеивали настоящие театральные усы, одевали гимнастёрки и пускали дым из газетных самокруток с настоящей махоркой, которые она научила нас вертеть, но не затягивались, чтоб не раскашляться.

Потом мы с этими инсценировками ходили по цехам Завода, не по всем, а где был Красный уголок со сценой, чтобы в обеденный перерыв показать постановку рабочим в спецовках, пока они ели свой обед из газетных свёртков.

Им особенно нравился момент с самокрутками...

Дважды в год в Клубе проходил большой концерт участников самодеятельности.

Директор Клуба, Павел Митрофанович, читал проникновенные стихи посвящённые Партии.

Ученики ходившие в Клуб на уроки Анатолия Кузько по классу баяна отыгрывали свои достижения.

Несомненным гвоздём программы всегда оставались танцевальные номера Балетной студии, потому что балетмейстер Нина Александровна пользовалась заслуженной славой и к ней ездили ученики со всего города, а к тому же в Клубе имелась богатая костюмерная — для молдаванского танца «жок», например, танцоры выходили в штанах с позументами и в жилетках сверкающих блёстками, для украинского гопака в широких шароварах и мягких балетных сапогах красного цвета.

Музыкальное сопровождение всем танцорам, включая малолетних девочек в балетных пачках, играла на баяне виртуозная Аида, стоя за кулисами сцены.

Рядом с нею стояли и мы в гимнастёрках и гриме, в ожидании своего выхода с инсценировкой, поражаясь как здорова она играет без всяких нот.

Беспалый красавец электрик Мурашковский пел дуэтом с лысым токарем из Механического цеха «Два кольори мої, два кольори» и читал гуморески.

На правой кисти Мурашковского оставалось только два пальца — большой и мизинец, и он, для маскировки, зажимал в них носовой платок, словно краб клешней.

Две пожилые женщины исполняли романсы, но не дуэтом, а по очереди и на баяне им аккомпанировал сам Анатолий Кузько, у которого один глаз не то, чтобы косил, а вообще постоянно смотрел в потолок.

В завершение концерта через тёмный зал за кулисы приходил белобрысый руководитель Эстрадного Ансамбля Аксёнов со своими музыкантами.

Их барабаны и контрабас уже ждали тут, в маленькой гримёрной позади сцены, но свой саксофон Аксёнов приносил с собою.

Блондинка Жанна Парасюк, тоже, кстати, выпускница нашей школы, исполняла пару шлягеров в сопровождении ансамбля и концерт заканчивался под общие аплодисменты и крики «бис!»

На этих концертах зал наполнялся до краёв, как на сеансы с индийскими двухсерийными фильмами.

Сцена ярко освещалась чередой софитов установленых вдоль её края и сверху, да плюс ещё лучами прожекторов с двух балконов.

Вдоль бокового прохода в затемнённом зале сновали участники балетной студии — переодеться между номерами у костюмерши тёти Тани.

Для наших инсценировок Раиса Григорьевна научила нас правильно держаться на сцене, как следует выходить из-за кулис и уходить обратно, и как смотреть в зал, но не на кого-то конкретно, а так, в общем, примерно, на пятый-шестой ряд.

Хотя, в резком свете прожектора направленного тебе в лицо, в темноте зала никого и не различишь дальше пятого ряда, да и передние видятся довольно смутно.

Так Клуб стал частью моей жизни и если я долго не приходил из школы домой, там не беспокоились — я пропадаю в Клубе...

Зимними вечерами нашим развлечением стало катанье на «колбасе» трамвая.

Это такая трубчатая решётка на пружинах под кабинкой водителя.

Мы поджидали трамвай на остановке, заходили ему в хвост, а когда вагон трогался с места, вспрыгивали на «колбасу», цепляясь руками за выступ под стеклом водительской кабины, но выступ этот совсем гладкий, вроде небольшого подоконника, поэтому приходится часто перехватываться и напрягать пальцы.

Трамвай громыхает и гонит, «колбаса» пружинно покачивает на стыках рельс — класс!

Самый разгонистый участок пути между Базаром и нашей тринадцатой школой.

Именно там однажды мои закоченелые пальцы начали соскальзывать с выступа, но Чепа крикнул «держись!» и придавил мою ладонь своею, но тут Куба сказал «капец!», потому что его пальцы тоже соскользнули и он спрыгнул на всём ходу, хорошо хоть в ствол тополя не врезался.

Но потом он нас догнал из темноты, пока трамвай дожидался встречного на разминке, и дальше мы опять покатили вместе...

Так развлекались не только мы, а целые группы ребят нашего возраста.

Иногда нас понацепливалось столько, что пружинистая «колбаса» начинала на ходу чиркать и скрести по рельсам.

На остановках-разминках кондукторши спускались из вагона прогнать «колбасников», мы отбегали, но прежде, чем трамвай успевал набрать ход навешивались заново...

Однажды вместо школьных уроков нас повели в Завод на экскурсию.

Сперва в пожарную команду, недалеко от Главной проходной, потом в Цех по заправке кислородных баллонов, от них в Кузнечный, где ничего не слышно за гулом вентиляторов и воем пламени в кирпичных печах.

Рабочие большущими клещами вытягивали из печей добела раскалённые болванки и небольшим краном переправляли их на наковальни гидравлических молотов.

Наша экскурсия постояла, наблюдая, как один рабочий клещами покороче переворачивает болванку по наковальне так и эдак, а сверху, проскальзывая между двух промасленных станин, по ней гахкает махина молота, чтоб выковалась нужная форма.

По ходу ковки цвет болванки темнел до алого, потом до тёмно-вишнёвого, и от неё отслаивалась чешуя окалины.

Но удивительней всего, что этот молот очень чуткий, умеет бить совсем слегка и даже останавливаться на полпути резкого разгона, а управляется он парой рычагов от станины, которыми орудовала рабочая в платке.

На выходе из цеха, возле другого, примолкшего молота я увидел на асфальтном полу россыпь круглых таблеток из металла приятного сиреневого цвета, диаметром с монету юбилейного рубля, но куда толще.

Увесистый вышел бы биток переворачивать копейки в игре на деньги, к тому же, наверняка ненужные отходы, раз на полу валяются.

Я подобрал одну и моментально бросил, тряся обожжёными пальцами.

Какой-то проходивший мимо рабочий, засмеялся и сказал:

- Шо, сильно тяжёлая?

А в механическом цеху меня поразил строгальный станок — низенький такой, неширокий, не спеша снимает стружку с зажатой пластины металла, а на боку барельефная отливка: название завода изготовившего этот станок в 1904 г.; орфография надписи с твёрдыми знаками в конце слов, как писали до революции — работает!

Ну, а чуть дальше большой советский станок, тоже строгальный: резец бегает длинными прогонами, а рабочий сидит рядом на стуле и просто смотрит — вот работка, а?.

Когда я дома поделился впечатлениями от экскурсии, то мама сказала, почему бы мне теперь не ходить в баню какого-нибудь цеха, вместо городской, куда надо ехать аж до площади Дивизий; тем более, что мама Вадика Кубарева работает на заводской градирне.

Я обсудил это предложение с Чепой и он ответил, что давно уже ходит мыться на завод, там есть бани и получше, чем на градирне, правда, общезаводская открыта только до восьми, но те, которые в цехах где работают в три смены никогда не закрываются.

Конечно, через проходные могут и не пустить, но с заднего конца, где на завод вкатывают вагоны для ремонта и вытягивают готовые, путь всегда открыт.

Конечно, так далеко мы не ходили, ведь высокая стена вдоль улицы Профессийной оборудована удобными перелазами, чтобы рабочие могли выносить с работы шабашку.

( …и вот опять приходится прерывать связь времён и перескакивать из Конотопа к Варанде; иначе как понять столичной жительнице из третьего тысячелетия обиходную речь середины прошлого века?

Тут без словаря Даля невпротык. Но и у него глубже «шабаша» ничего нет. Хотя там верно изложено, что слово «шабаш» служит сигналом окончания работы.

Языку потребовалось ещё сто лет, чтобы дожить до эпохи развитого социализма и произвести слово «шабашка».

Шабашка — это какое-нибудь нужное для дома изделие, изготовленное на работе, или просто вязанка досок наломанных там же, по размеру домашней печки, шабашка — она, как бы, точка завершающая трудовой день.

Заценила мои этимологические старания?

Ну, и раз уж я тут, заползу-ка, пожалуй, в эту свою одноместную китайскую пагоду.

Что мне в ней нравится, так это её складные бамбучинки.

Хитрó вымудрили поднебесники — дюжина полметровых трубочек складываются в два упругих шеста по три метра, для натяжки на них палатки.

И эта входная сеточка на зиперах отлично работает — ни один комар не влетит, снаружи вон всё гудят кровососы, но фиг вам, а не в мой вигвам!

Сейчас скину портки, влезу в германский спальник, угреюсь и — кум королю!

Хорошо, когда на тебя работают древнейшая цивилизация Востока и самая технократическая нация Запада.

Хотя, если вдуматься, они только производители, а идеи — глобальное достояние, накапливаются сообща.

Вот всё тот же зипер: кто изобрёл? Не знаю, но вряд ли династия Цинь…)


стрелка вверхвверх-скок