автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Впоследствии многие из кукловодов отсеялись, но костяк Детского Сектора – Чепа, Куба и я – стойко продолжали приходить.

Раиса Григорьевна начала использовать нас для разных инсценировок про героических пацанов и взрослых из времён революции или гражданской войны и тогда мы гримировались, приклеивали настоящие театральные усы, одевали гимнастёрки и пускали дым из газетных самокруток с настоящей махоркой, которые она научила нас вертеть, но не затягивались, чтоб не раскашляться.

Потом мы с этими инсценировками ходили по цехам Завода, не по всем, а где был Красный уголок со сценой, чтобы в обеденный перерыв показать постановку рабочим в спецовках, пока они ели свой обед из газетных свёртков. Им особенно нравился момент с самокрутками...

Дважды в год в Клубе проходил большой концерт участников самодеятельности.

Директор Клуба, Павел Митрофанович, читал проникновенные стихи посвящённые Партии. Ученики ходившие в Клуб на уроки Анатолия Кузько по классу баяна отыгрывали свои достижения.

Несомненным гвоздём программы всегда оставались танцевальные номера Балетной студии, потому что балетмейстер Нина Александровна пользовалась заслуженной славой и к ней ездили ученики со всего города, а к тому же в Клубе имелась богатая костюмерная – для молдаванского танца «жок», например, танцоры выходили в штанах с позументами и в жилетках сверкающих блёстками, для украинского гопака в широких шароварах и мягких балетных сапогах красного цвета.

Музыкальное сопровождение всем танцорам, включая малолетних девочек в балетных пачках, играла на баяне виртуозная Аида, стоя за кулисами сцены. Рядом с нею стояли и мы в гимнастёрках и гриме, в ожидании своего выхода с инсценировкой, поражаясь как здорова она играет без всяких нот.

Беспалый красавец электрик Мурашковский пел дуэтом с лысым токарем из Механического цеха «Два кольори мої, два кольори» и читал комические гуморески. На правой кисти Мурашковского оставались всего только два пальца – большой и мизинец, и он, для маскировки, зажимал в них носовой платок, словно краб клешней.

Две пожилые женщины исполняли романсы, но не дуэтом, а по очереди и на баяне им аккомпанировал сам Анатолий Ефимович Кузько, у которого один глаз не то, чтобы косил, а вообще постоянно смотрел в потолок.

В завершение концерта через тёмный зал за кулисы приходил белобрысый руководитель Эстрадного Ансамбля Аксёнов с оживлённо воодушевлённой компанией своих музыкантов. Их барабаны и контрабас уже ждали их тут, в маленькой гримёрной позади сцены, но свой саксофон Аксёнов приносил с собой лично.

Блондинка Жанна Парасюк, тоже, кстати, выпускница нашей школы, исполняла пару шлягеров в сопровождении ансамбля и концерт заканчивался под общие аплодисменты и крики «бис!»

На этих концертах зал наполнялся до краёв, как на сеансы индийских двухсерийных фильмов. Сцена ярко освещалась чередой софитов установленных вдоль её края и теми, что подвешены над нею, да плюс ещё лучами прожекторов с двух балконов.

Вдоль бокового прохода в затемнённом зале сновали участники балетной студии – переодеться у костюмерши тёти Тани для следующих номеров.

Для наших инсценировок Раиса Григорьевна научила нас правильно держаться на сцене, как следует выходить из-за кулис и уходить обратно так, чтоб не повернуться к зрителям спиною, и как смотреть в зал, но не на кого-то конкретно, а так, в общем, примерно, на пятый-шестой ряд. Хотя, в резком свете прожектора направленного тебе в лицо, в темноте зала никого и не различишь дальше пятого ряда, да и передние видятся довольно смутно.

Так Клуб стал частью моей жизни и если я долго не приходил из школы домой, там не беспокоились – опять я пропадаю в Клубе...

Зимними вечерами нашим развлечением стало катанье на «колбасе» трамвая. Это такая трубчатая решётка на пружинах под кабинкой водителя.

Мы поджидали трамвай на остановке, заходили ему в хвост, а когда вагон трогался с места, вспрыгивали на «колбасу», цепляясь руками за выступ под стеклом водительской кабины, но выступ этот совсем гладкий, вроде небольшого подоконника, поэтому приходится часто перехватываться и напрягать пальцы. Трамвай гонит—та-дах! та-дах!—упруго колышет «колбасой» на стыках рельс – класс!

Самый разгонистый участок пути между Базаром и нашей тринадцатой школой. Именно там однажды мои закоченелые пальцы начали соскальзывать с выступа, но Чепа крикнул «держись!» и придавил мою ладонь своею, но тут Куба сказал «капец!», потому что его пальцы тоже соскользнули и он спрыгнул на всём ходу, хорошо хоть в ствол тополя не врезался. Но потом он нас догнал из темноты, пока трамвай дожидался встречного на «разминке», и дальше мы опять покатили вместе...

Так развлекались не только мы, а целые группы поселковых ребят. Порой нас понацепливалось столько, что пружинистая «колбаса» начинала скрести по рельсовым головкам.

На «разминочных» остановках кондукторши спускались из вагона прогнать «колбасников», мы отбегали в темноту зимней ночи, но прежде, чем трамвай успевал набрать ход, навешивались заново...

Однажды вместо школьных уроков нас повели в Завод на экскурсию.

Сперва в пожарную команду, недалеко от Главной проходной, потом в Цех по заправке кислородных баллонов, от них в Кузнечный, где ничего не слышно за гулом вентиляторов и воем пламени в кирпичных печах.

Рабочие в чёрных спецовках большущими клещами вытягивали из печей добела раскалённые болванки и небольшим краном переправляли их на наковальни гидравлических молотов. Наша экскурсия постояла, наблюдая, как один рабочий клещами покороче переворачивает болванку по наковальне так и эдак, а сверху, проскальзывая между двух промасленных станин, по ней гахкает махина молота, чтоб выковалась нужная форма.

Асфальт под ногами трясся, передавая вибрацию ударов, по ходу ковки цвет болванки темнел до алого, потом до тёмно-вишнёвого, и от неё отслаивалась чешуя окалины. Но удивительней всего, что этот молот очень чуткий, умеет бить совсем слегка и даже останавливаться на полпути резкого разгона, а управляла им рабочая в платке, всего парой рычагов, что торчали из бока всей этой махины.

Когда мы покидали цех, возле другого, примолкшего молота я увидел на асфальтном полу россыпь круглых таблеток из металла приятного сиреневого цвета, диаметром с монету юбилейного рубля, но куда толще.

Увесистый вышел бы биток переворачивать копейки в игре на деньги, к тому же, наверняка ненужные отходы, раз на полу валяются. Я приотстал, чтоб подобрать одну, но тут же бросил, тряся обожжёнными пальцами.

Какой-то проходивший мимо рабочий, засмеялся и сказал:

— Шо, сильно тяжёлая?

А в механическом цеху меня поразил строгальный станок – низенький такой, неширокий, не спеша снимает стружку с зажатой пластины металла, а на боку барельефная отливка: название завода изготовившего этот станок в 1904 г.; орфография надписи с твёрдыми знаками в конце слов, как писали ещё до революции, а он работает!

Ну, и чуть дальше большой советский станок, тоже строгальный: резец бегает длинными прогонами, а рабочий сидит на стуле рядом и просто смотрит – вот работёнка, а?.

Когда я дома делился впечатлениями от экскурсии, мама сказала, а почему бы мне теперь не ходить в баню какого-нибудь цеха, вместо городской, куда надо ехать аж до Площади Дивизий; тем более, что мама Вадика Кубарева работает на заводской градирне.

Я обсудил это предложение с Чепой и он ответил, что давно уже ходит мыться на завод, и там найдутся душевые получше, чем на градирне, правда, общезаводская открыта только до восьми, но в тех цехах, что работают в три смены, они вовсе не закрываются.

Конечно, через проходные могут и не пустить, но кому нужны проходные? В конце завода, где в него вкатывают вагоны для ремонта, а потом вытягивают готовые, даже и ворот нет.

Впрочем, так далеко мы не ходили, ведь у высокой стены вдоль улицы Профессийной было немало удобных перелазов, чтобы в конце рабочего дня рабочий человек мог с комфортом вынести шабашку.

(...и вот опять приходится прерывать связь времён и перескакивать из Конотопа к Варанде; иначе как понять столичной жительнице из третьего тысячелетия провинциальный обиходный говор середины прошлого века?

Тут без словаря Даля невпротык. Но и у него глубже «шабаша» ничего нет. Хотя там верно изложено, что слово «шабаш» служит сигналом окончания работы.

Языку потребовалось ещё сто лет, чтобы дожить до эпохи развитого социализма и произвести слово «шабашка».

Шабашка – это какое-нибудь нужное для дома изделие, изготовленное на работе, или просто вязанка досок наломанных там же, по размеру домашней печки; шабашка – она, как бы, точка завершающая трудовой день.

Заценила мои этимологические старания?

Ну, и раз уж я тут, заползу-ка, пожалуй, в эту свою одноместную китайскую пагоду.

Что мне в ней нравится, так это её складные бамбучинки. Хитрó вымудрили поднебесники – дюжина полметровых трубочек складываются в два упругих шеста по три метра, для натяжки на них палатки.

И эта входная сеточка на зипперах отлично работает – ни один комар не просочится, снаружи вон гундосят кровососы, но фиг вам, а не в мой вигвам!

Сейчас скину рубаху и портки, влезу в германский спальник, угреюсь там и – кум королю!

Хорошо, когда на тебя работают древнейшая цивилизация Востока и самая технократическая нация Запада. Хотя, если вдуматься, они всего лишь исполнители, а идеи – глобальное достояние, накапливаются сообща, в них даже индейцы Амазонии вносят свою лепту одним лишь фактом своего существования.

Вот, например, всё тот же зиппер: кто изобрёл? Не знаю, но вряд ли династия Цинь и, наверняка, не кайзер Вильгельм...)


стрелка вверхвверх-скок