автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Известие о смерти Юрия Гагарина поразило нас, однако, не так пронзительно, как гибель Комарова за одиннадцать месяцев до него – чёрствея, мы уже научились, что даже космонавты смертны.

Теледиктор, не подымая глаз от листка с текстом, прочитал, что, при выполнении тренировочного полёта на реактивном самолёте, Гагарин и его напарник Серёгин разбились при заходе на посадку. Потом он всё же поднял взгляд сквозь очки в толстой чёрной оправе и объявил всесоюзный траур.

Когда человек упорно смотрит вниз на лист бумаги, это ещё не значит, будто стыд заставляет его прятать взгляд, может просто у него работа такая, иначе откуда б мы вообще узнавали новости?

Конечно, остаются ещё слухи, но они приходят неизвестно откуда и неизвестно можно ли им верить, ведь у слухов нет ни дат, ни очевидцев. Незадолго до смерти Гагарина, в разговорах взрослых я слыхал, что не так уж он и безупречен, зазнался, что он такой герой, а жене изменяет, тот шрам на правой брови у него от прыжка с балкона любовницы на втором этаже.

(...но кому нужны сегодня слухи с истёкшим сроком давности, а хоть даже и факты?

Для моего сына Ашота, а значит и для всего его поколения, Гагарин – просто имя из учебника истории, как для меня был, скажем, Тухачевский.

Слетал? – молодец. Расстреляли? – жаль.

И пошли жить дальше своей текущей, более важной жизнью, черствея от проблем, не задаваясь вопросами: как так, да почему?

Но для меня Гагарин не учебник, а часть моей собственной жизни и, покуда я жив, мне важно знать что же в ней было, как и почему, а при таком раскладе попробуй не полюбить поисковые системы интернета...

Владимир Комаров знал, что из полёта живым он не вернётся, потому что его дублёр и близкий друг, Юрий Гагарин, осматривая космический корабль «Восход» (первый в серии такого типа), обнаружил более двухсот неисправностей, о чём составил письменный доклад на десяти страницах и передал, через своё командование, Леониду Ильичу Брежневу, Председателю Политбюро ЦК КПСС (читай: пахан лагеря стран победившего социализма).

Командование доклад тот придержало, зная, что Брежнев не позволит перенести дату запуска, иначе американцы обгонят нас в освоении космоса.

Комаров мог отказаться и не пойти на явную смерть, но тогда лететь бы пришлось его дублёру – Гагарину, и он не отказался.

В день запуска Гагарин явился на стартовую площадку облачённым в скафандр космонавта и требовал, чтобы его отправили вместо Комарова, но его не стали слушать.

После захоронения праха Комарова в Кремлёвской стене (рядом с прахом маршала Малиновского), поведение Гагарина в отношении вышестоящих стало крайне вызывающим и бесконтрольным, по непроверенным слухам, на одном из правительственных банкетов он плеснул спиртным в лицо Брежневу.

Американцы не верят в правдоподобность подобного инцидента не потому, что они тупые, а просто у них другая грамматика. В русском языке «мать» и «смерть» одного рода, так что для русского мужика между ними, сознательно или бессознательно, есть нечто общее. Слово «смертушка» не поддаётся переводу на американский язык, у них в нём есть лишь «мистер Смерть».

Не всё укладывается в голове, покуда не прочувствовал...Вот так, запхав противотанковую мину под ремень на своём животе, с криком «мама! роди меня обратно!» бросаются под гусеницы танков, и пусть потом ломают головы об загадочность русской души, но психология тут ни при чём: всё дело в грамматике...

Гагарина не отчислили из отряда космонавтов – на тот момент он принадлежал уже всей планете. Он продолжал посещать занятия, совершал тренировочные вылеты на самолёте.

Знал ли, что «тик-так» уже запущен?

Скоре всего – да, ведь в космонавты отбирали не только за физические данные, но и за умственные способности.

Не знал только – где и когда...

27 марта 1968 года Юрий Гагарин погиб в авиационной катастрофе вблизи деревни Новосёлово Киржачского района Владимирской области.

Утро было туманное, тренировочный полёт на самолёте МИГ закончен, до аэродрома оставалась пара минут лёту на высоте в пятьсот метров, когда из низких облаков свалился реактивный СУ, который по лётному плану на это утро должен был летать на высоте четырнадцати километров в совершенно другом квадрате.

Управляемый опытным лётчиком-испытателем, громадный, по сравнению с тренировочным МИГом, СУ промчался рядом с заходящим на посадку самолётом и тот, захваченный турбулентностью, завертелся, как щепка в буруне, вошёл в штопор и рухнул в лес.

Звук взрыва донёсся до аэродрома.

Имеющий уши да услышит...

Фадеев – Хрущёв; Гагарин – Брежнев.

Понимающий да уразумеет...

И снова меня занесло: взялся поведать всю правду о себе, но в мой рассказ  вдруг набрели посторонние лица, с которыми я в жизни не встречался и только лишь теперь понимаю, что и они – часть меня.

Ладно, хватит умничать; возвращаюсь в шестьдесят восьмой год, когда мне идёт пятнадцатый год и...)

...И просто возмущает, что эти гады чехи, поддавшись на агитацию ЦРУ, затеяли контрреволюцию в дружном лагере социалистических государств, и бесчеловечно перекрыли дорогу детскими колясками и наш танкист, чтоб не наехать, круто завернул свой танк, упал с моста и погиб, о чём Центральное телевидение сообщило в программе «Время».

Потом, конечно, коммунистическая партия Чехословакии навела в стране порядок при помощи военного контингента из содружества братских стран социалистического лагеря и мы стали жить дальше...

Между прочим, в те времена в области телевидения Конотоп обгонял куда более крупные города, потому что у нас по телевизору показывали целых два канала: один – ЦТ, то есть центральное телевидение с программой «Время», новогодними огоньками, КВНом и хоккеем, а второй – городская телестудия, которая вещала только по вечерам, когда люди вернуться с работы, но зато кинофильмы показывала чаще, чем на ЦТ.

Поскольку цветных телевизоров тогда ещё и в помине не было, если не считать тех, что случайно промелькивали в цветных кинофильмах из-за рубежа, то на экран нашего отец натянул лист слюды прозрачной, но с оттенками, которые придавали бы небу голубизны, траве  зеленоватости и так далее. Говорили, будто сквозь эту слюду в лицах дикторов проступали более натуральные оттенки телесного цвета. Я таких тонкостей различить не мог, хоть, вроде бы, и не дальтоник.

Такая цветоносная слюда вошла в моду по всему Конотопу и дядя Толик привёз этот лист с работы, а он был фрезеровщиком в Рембазе, где ремонтировали вертолёты и, следовательно, должны разбираться в передовых технологиях и насчёт слюды...

Телеканалы переключались щелчками большой круглой ручки пониже экрана, но в дневное время и ЦТ, и городская студия показывали лишь беззвучный круг для настройки, а по всем прочим каналам шипел крупнозернистый «снег» и прыгали белые полосы.

Однако, каждый день ровно в три кто-то из технических работников конотопской телестудии включал музыку на полчаса – ноктюрн Таривердиева, песни в исполнении Валерия Ободзинского или Ларисы Мондрус, на фоне всё того же настроечного круга.

Мы—Саша, Наташа или я—непременно включали телик ради музыки, хотя записи почти не менялись и мы уже на память знали кто за кем что будет петь.

Плюс к тому, в Конотопе расплодилось множество независимых подпольных радиостанций, которые выходили в эфир в диапазоне средних волн; тут тебе и «Каравелла», и «Король кладбища», и кто ещё как вздумает назваться.

Их общим недостатком была их нерегулярность – неизвестно когда включать приёмник, чтоб услышать: «привет всем, в эфире радиостанция «Шкет», кто меня слышит подтвердите» и вслед за этим врубались записи Высоцкого, что хрипло орал про опального стрелка или как мы прём на звездолёте, а у дельфина вспорото брюхо винтом...

Затем Высоцкого начинала перекрывать радиостанция «Нинуля» и доказывать «Шкету», что тот сел не на свою волну и что «Нинуля» уже целую неделю выходит именно в этом отрезке диапазона.

«Шкет» с «Нинулей» переходили на выяснение личных отношений:

— Шо ты тута ото возбухаешь? Дывысь, як ото заловлю на Миру – пилюлéй навешаю!

— Шмакодявка! На кого бочку катишь? Давно в чужих руках не усцыкался?

— Поварнякай ото, так допросишься.

— Закрой хлебало!

Впрочем, ненормативной лексики в разборках не употребляли, поскольку в те времена этот термин ещё не существовал и крыли просто матом, но не по радио.

Отец говорил, что даже наш приёмник-радиолу можно в два счёта превратить в такую радиостанцию, только нужен микрофон.

Однако, на наши с Чепой умильно льстивые уговоры превратить её поскорее, а микрофон мы точно достанем, он отвечал отказом, потому что это ведь радиохулиганство, а по городу ездят специальные машины, чтоб хулиганов этих запеленговать и—трах-бац!—штраф с конфискацией всей радиоаппаратуры в хате, вплоть до телевизора. Нам разве телевизор надоел?

Порой всё те же хулиганы вместо долгожданного Высоцкого затевали нудные переговоры о том у кого какой есть конденсатор и за какие диоды он согласен его уступить, и назначали друг другу взаимовыгодную встречу на Миру.

— Но как я тебя узнáю?

— А нияк, я тебя знаю – сам подойду.

Вот почему мы возвращались на всё тот же круг настройки в телевизоре к сто раз слышанному, но более надёжному Ободзинскому...


стрелка вверхвверх-скок