автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Весной отец поменял место работы.

Он перешёл из слесарей вагоно-ремонтного цеха КПВРЗ в девятнадцатый цех Конотопского электро-механического завода — КЭМЗ, он же завод «Красный Металлист», тоже слесарем.

Зарплата кэмзовского слесаря была чуть выше, но насколько именно я не знал: какая разница?

В конце концов, зарабатывать — это забота родителей, а у меня своих дел по горло — КВН, Клуб, кружки, библиотека, ну, и вода-керосин, конечно, а если надо сходить в Нежинский магазин, скажите Наташке, или Сашку пошлите...

Помимо зарплаты слесаря, отец ещё подрабатывал ремонтом телевизоров, на которых даже мастера из телеателье уже крест поставили.

Раза два в месяц после работы он брал пузатую дамскую сумку из когда-то зелёного кожзаменителя, где хранился паяльник, тестер-мультиметр, запас радио-деталей и прочей оснастки и уходил до поздней ночи.

Возвращался отец подвеселелый, с троячкой заработка в кармане и на шумные выговоры мамы монотонно повторял резонный ответ: «а ты меня поила?»

Иногда процедура затягивалась на два вечера.

В первый из них отец возвращался домой трезвым, без трёхрублёвки и без сумки оставленной у клиента до окончания ремонта.

Особо сложные случаи привозили прямиком к нам на хату.

Отец ставил сдохший телевизор на столе, под единственным окном комнаты, снимал с него коробку, которая отправлялась на шкаф, оставляя лишь нутро из электронной трубки и скелета панелей с радиолампами.

Он переворачивал его и так, и эдак, приговаривая:

- Ну, чего ж тебе надо-то? А? Родной?

Среди ночи я просыпался от резкого шипенья — отец, при свете настольной лампы, добился, чтоб по экрану забегали полосы развёртки:

- Так вот чего ты не стреляла? Не заряжена была!

Потом мы пару дней смотрели отремонтированный телевизор, экран которого пошире, чем у нашего, пока владелец воскресшего Лазаря не явится за ним.

Всё-таки, не зря отец мой делал подшивки из журнала «Радио»...

Мама тоже хотела поменять работу, но никак не получалось найти другую.

Отец и ей помог устроиться в КЭМЗ, когда отремонтировал безнадёжный телевизор начальнику отдела кадров, а на вопрос о плате отвечал, что денег он не хочет, а пусть примут на завод его жену.

Отдел кадров сказал:

- Приводи, конечно.

Мама сперва не поверила — за полгода до этого тот же самый начальник наотрез говорил, что рабочих мест нет и не предвидится.

Когда родители пришли вдвоём, начальник предложил маме пойти в прессовщицы: работа сдельная, зарплата от выработки — ниже ста рублей они не получают.

Когда мама вышла в другую комнату писать заявление, начальник засмеялся и сказал отцу, что он её помнит, но тогда подумал, будто она беременная.

Беременных на работу брать ему не позволяется — месяц поработает, а потом плати ей целый год декретные, его за такое по головке не гладят, но оказывается это у неё просто комплекция такая.

Так мама стала прессовщицей — засыпала спецпорошки в формы деталей и включала нагревательный пресс.

Она работала в две смены; неделю в первую: с восьми до пяти; неделю во вторую: с пяти до полпервого ночи — перерыв укорóчен.

Летом возле пресса адская жара, а формы круглый год тяжеленные — пойди поворочай.

После полуночи трамваи почти не ходят, попробуй дождаться, чтобы доехать от КЭМЗа до Путепровода.

Но самое страшное, когда приходится прессовать детали из стекловаты, крупинки которой пробиваются даже сквозь рабочий халат, причиняя зуд всему телу, даже душ после работы не спасает.

Зато в нашей хате и во дворе появилась масса всяческих коробочек и финтифлюшек из пластмассы разного цвета.

Мама приносила с работы бракованные детали, которые не доварились в форме под прессом, или были повреждены при вытаскивании.

Вот тут уголок откололся — но какая модерновая получилась пепельница!

И у Жульки теперь симпатичная ребристая ванночка для питьевой воды.

А всё потому, что продукция «Красного Металлиста» — это шахтное электрооборудование и всякие агрегаты и системы безопасности для горнодобывающей промышленности...

- Мама,- спросил я, должно быть под впечатлением от какого-то автора-нигилиста,- В чём у тебя смысл жизни? Ты зачем вообще живёшь?

- Зачем?- ответила мама. - Чтобы увидеть как вы повырастаете, как счастливыми станете.

Я заткнулся, потому что иногда у меня всё-таки хватает ума не умничать...

Перемены происходили не только у нас, но и во всей хате.

Одна из сестёр-бабулек с Дузенкиной четвертины вернулась в своё село, а вторая переехала к своей дочке, где-то в пятиэтажках на Зеленчаке, чтобы свою часть хаты сдавать квартирантам.

Туда въехала мать-одиночка Анна Саенко с дочерью Валентиной.

Валентина была на год старше меня, но с виду — наоборот — такая щуплая и рыжая, правда, с длинным носом.

Вечерами она выходила поиграть с нами — моими младшими и мной — в карты на широкой скамейке под своим окном у входа.

Очень даже удобная скамейка позволяла опереться спиной на стену хаты в такой давней побелке, что та не оставляла ни малейших следов на одежде.

Во время игры, пользуясь сумерками, я иногда прикасался плечом к плечу Валентины.

Такое мягонькое.

И всё начинало плыть…

Она отстранялась, но иногда и не сразу, отчего пульс во мне учащался и жарчел, но потом она перестала выходить, наверно, слишком уж плотно я вжимался в её плечо...

Родители выкупили у Дузенкинового зятя один из их двух сараев — самый крайний, с односкатной крышей, в котором когда-то был хлев обмазанный для тепла глиной в смеси с навозом.

Отец решил поменять на нём крышу и вместо руберойда покрыл жестью, не новой, конечно, но всё-таки.

Глядя как ловко он стучит киянкой, сшивая в замок листы жести, загибая на них гребешки, я удивлялся откуда он всё это умеет, и откуда у него инструменты на все случаи жизни.

Взять те же ножницы для резки жести, например, ведь в магазинах ничего такого не продают.

Вон и Чепа, если что-то нужно сразу сюда:

- Дядь Коля, дайте дрель.

- Дядь Коля, натфель надо.

В стене напротив двери отец вставил остеклённую раму на петлях, проводку проложил из нашей секции сарая, она ведь сразу через стенку.

Дядя Толик выписал у себя на работе пришедшие в негодность ящики от запчастей, которые везут в Рембазу для ремонта вертолётов, вот и получились щиты для пола.

Так переоборудованный сарай стал мастерской отца с тисками и всем, что нужно, а по совместительству ещё и гаражом — под ту стену, где скат крыши не позволяет распрямиться во весь рост, хорошо вписалась «ява» дяди Толика.

Большой сарай попросторнел и под его двускатной крышей сложили остатки длинных досок от разобранных ящиков.

Поверх них положили створки от двери между кухней и комнатой, которые на лето выносились вон, потому что закрывать их не получалось — и так дышать нечем, вот и нечего им там висеть, только место зря занимают.

На створки постелен матрас и теперь это моя летняя резиденция.

Постель получилась на высоте второй полки вагонного купе, но куда шире.

На доски стены отец пришурупил раздвижную лампу в жестяном абажурчике — читай ночью сколько влезет.

К тому же я забрал с собой маленький приёмник «Меридиан», который кто-то из клиентов отдал отцу в знак благодарности за возрождённый телевизор.

Приёмник, конечно, совсем не работал, но за пару недель отец достал нужные детали и теперь у меня дача — лучше не бывает.

Хочешь — читай, хочешь — радио слушай, а главное никто не скажет: «свет туши», или: «да выключи ты уже эту шарманку!»

Лежу тут один, конус света на раскрытой книге, тишина, и лишь собаки в округе заливаются, одна начнёт, другая подхватывает, только наш Жулька в их перекличке почти что не участвует — старый уже.

Вот, интересно: что получится, если сложить вместе весь собачий брех и лай, даже и тот, который не слышишь?

Скажем, у нас на Посёлке затихли, а в Подлипном завелись лаять, и так далее — с учётом лая в соседних областях и странах.

Наверно, получится, что тявканье на Земле не утихает и на миг.

Тоже мне, Планета Людей называется...


стрелка вверхвверх-скок