автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Мир в Конотопе, как, наверное, уже говорилось – это площадь перед кинотеатром «Мир» в конце проспекта Мира, обрамлённая длинными пятиэтажками.

Её центр украшал невысокий, но гранитный парапет вокруг фонтана, который включался раз в полтора-два года на пару часов, зато упруго взлетал высокой белой струёй.

От широких каменных ступеней пред входом в кинотеатр «Мир» к углам площади Мира расходились лучи асфальтных дорожек под густыми каштанами, которые сопровождали также и тротуар замыкавший площадь вдоль проспекта Мира. Газоны неухоженной травы под каштанами пересекались парой-другой самовольных тропинок, нарушавших стройный замысел планировки, но сокращавших путь между аллеями и потому хорошо утоптанных; в самих аллеях и вокруг фонтана изредка стояли длинные скамейки из деревянных брусьев тёмно-зелёной окраски.

Тёплыми вечерами на Миру начинался «блядоход» – неторопливые, плотные волны прохожих вышагивали вдоль аллей, не покидая площади, а только всё кружили и кружили, оценивая лица и одежды точно такого же встречного потока или на более счастливой части публики, кому досталось место на скамейках.

Асфальт аллей устилал мягкий ковёр шелухи, плотневший вкруг скамеек, поскольку и циркулирующие, и усевшиеся безостановочно грызли чёрные семечки, сплёвывая несъедобную их часть себе под ноги.

Иногда и я проходил в том потоке, направляясь к остановке трамвая за углом после закончившегося киносеанса в «Мире», но редко, потому что от одной серии «Фантомаса» до другой приходилось ждать как минимум полгода.

Днём же скамейки в основном пустовали, но один раз с ближней к усохшему фонтану меня и Кубу окликнули пара взрослых парней с требованием мелочи. Куба поспешил их заверить, что при нас нет ни копейки, а я предложил:

— Сколько выпадет – тебе!

При этих словах я выдернул левый карман своих брюк, да ещё и прихлопнул по его висящему наизнанку мешочку. Правый беспокоить я не стал, утаивая копеек десять на трамвай.

Жлоб поозирался поверх тёмных очков от солнца по сторонам и пригрозил прибить меня, но со скамейки не поднялся. Мы истолковали это как «вольно! разойдись!» и двинулись дальше, а Куба на ходу читал мне яростную проповедь за наглость, с которой я нарываюсь схлопотать по моей тупой морде.

Наверно, он был прав, но мне такой исход даже и в голову не пришёл в порыве сделать красивый жест – выдерг пустого кармана.

Что выручило? Скорее всего, вымогатель решил, что за мной есть кто-то из авторитетных хлопцев, иначе с чего бы я так безоглядно оборзел?.

— Явился, не запылился, Сергей Огольцов из Конотопа,– сказала Раиса Григорьевна, когда мы с Чепой входили в комнату Детского Сектора.

Увидев, что я не понял юмора, она протянула журнал ПИОНЕР, раскрытый на странице с рассказиком, под которым чётким чёрным шрифтом стояло: «Сергей Огольцов, г. Конотоп».

Я уже и думать забыл, как прошлой осенью отправил на конкурс в журнале две тетрадные странички про беседу с болтливым гномиком, который примерещился задремавшему мне.

И вдруг вот – оба-на!

О, как сладко пахла краска свежеотпечатанного номера! У меня как-то ослабли ноги и я ощутил мягкий удар в затылок, но почему-то изнутри.

Опустившись на одно из сидений в триаде обшарпанных кинозальных кресел, что стояла вдоль ребристой трубы отопления под окном, я прочёл публикацию, в которой почти что ничего и не осталось от посланных мною страничек, кроме гномика, который болтал про какого-то кинорежиссёра Птушко.

Впрочем, ни в Детском секторе, ни дома я ни с кем не поделился, что большая часть рассказа совсем не моё – в конце концов, не каждый день тебя печатают в толстом ежемесячном журнале...

К началу лета мама растолстела и отец завёл с нами—своими детьми—разговор: не хотим ли мы, чтоб у нас появился ещё один братик? Назовём его, например, Алёшкой, а?

Наташа сморщила фыркнувший нос, Санька промолчал, а я, пожав плечами, спросил:

— Зачем?

Прибавление семейства казалось мне не то, чтобы стыдным, но каким-то неловким при столь кричащей разнице возраста родителей и предложенного младенца.

Отец погасил свою просительную улыбку и больше не заводил подобных разговоров, а пару недель спустя я случайно услышал, как мама говорила тёте Люде:

— Я приняла таблетки, а тут ещё в ларёк бочки с пивом завезли, их тоже покатала и – всё.

Так в нашем поколении конотопских Огольцовых сохранился количественный состав, а мама навсегда осталась толстой...

Её ларёк стоял в центральной аллее городского Парка Отдыха напротив площади Мира. Он был похож на застеклённую беседку с жестяной крышей и железной дверью сзади, что запиралась висячим замком, а торговля велась через окошко обращённое к асфальту в аллее мощных тополей, под которым вытарчивал квадратный прилавок.

Помимо пива в тёмных деревянных бочках, куда вставлялся шланг для подачи напитка в кран рядом с окошком, ларёк торговал ещё печеньем, конфетами на развес, пачками табачных изделий и бутылочным ситро; ассортимент заканчивался проволочными ящиками бутылок с плодово-ягодним вином «Бiлe Мiцнe», с грузинским «Ркацетели» и ещё с каким-то, непонятно чьим, под этикеткой «Рислинг», которое покупатели вообще не хотели брать.

Белое раскупалось неплохо, потому что поллитровая бутылка стоила один рубль и две копейки. Папиросы с сигаретами тоже не залёживались, но главным двигателем торговли было пиво, а когда случалась задержка и его несколько дней не подвозили с торговой базы ОРСа, он же Отдел Рабочего Снабжения, мама начинала вздыхать, что и в этот месяц ей не удастся выполнить план и значит получку срежут.

Жизнь моя катилась наезженным путём и его колея, почему-то пролегала в стороне от городского Парка Отдыха, хотя младшие иногда хвастались, что заглянули к маме на работу попить ситро бесплатно.

Впрочем, однажды я провёл в ларьке почти целый день из-за разведчика Александра Белова, он же Иоганн Вайс...

В те бездонно давние времена невозможно было подписаться на ежемесячный журнал РОМАН-ГАЗЕТА, который удавалось встретить лишь в библиотеках или у какого-нибудь счастливчика, который взял почитать у предыдущего счастливчика.

 Оправдывая своё название, журнал печатался на газетной бумаге, в два столбца на одной странице, однако, по толщине он не уступал ПИОНЕРУ или ЮНОСТИ. Если какой-то роман не помещался в одном номере, его продолжение допечатывали в следующем. Оформить подписку на журнал по почте не получалось, он отсутствовал в их списках, но его можно было найти в библиотеке или у какого-нибудь счастливчика, который взял почитать у предыдущего попрошайки, который, в свою очередь...и так далее.

Изредка, отклоняясь от своего названия, журнал помещал повести или рассказы, но не более двух авторов в одном номере, и, совсем уж когда-никогда, стихи.

Как только разнёсся слух, что в РОМАН-ГАЗЕТЕ напечатали «Щит и Меч» Вадима Кожевникова, я поспешил в библиотеку Клуба, где мне ответили, что все три номера уже на руках и желающие прочесть шедевр записываются в очередь.

В результате, едва лишь мама похвалилась, что на работе кто-то дал её «Щит и Меч» на два дня как—тра-да-да-дах!—мои накатанные рельсы враз развернулись в сторону ларька, куда я и прибыл на следующий день чуть ли не до его открытия.

Сначала я читал в тесном ларьке, сидя на ящике с пустыми бутылками, потом догадался выйти на недалёкую скамейку, возвращаясь лишь за следующим номером журнала да посидеть, пока мама сходит в парковский туалет, когда я даже и продал что-то там.

К исходу дня я прожил с разведчиком Беловым, он же Иоганн Вайс, карьеру от рядового солдата германской армии до офицера абвера.

Днём торговля шла вяло, потому что пиво два дня как кончилось и пустые бочки громоздились снаружи возле железной двери, но с наступлением сумерек, когда я вернулся в ларёк дочитывать последний номер под висящей с потолка тусклой лампочкой, уже под самый конец второй мировой войны, поток покупателей начал возрастать.

С падением Третьего Рейха, я сложил прочитанные журналы стопочкой на проволочный ящик с пустой тарой, по порядку номеров.

Поток превратился в очередь, плотно сбившуюся перед выступом квадратного прилавка, поверх которого к окошку тянулись руки с мятыми рублёвками и пригоршнями копеек.

Мама сказала:

— Немножко подожди. Через полчаса закрываюсь. Поедем домой вместе.

Я сидел упёршись спиной в дверь, чтоб не затруднять доступ к товарам в тесноте, но и через полчаса толкучка перед ларьком на центральной аллее не утихала:

— Мамань! Две пляшки «биомицина» и печенья грамм сто!

— Тётя! Тётя! Пачку «Примы»!

— Сестрёнка! Бутылку «белого»!

— «Белое» кончилось.

— А вон в ящике что?

— Это «Ркацетели», за рубль тридцать семь.

— Ладно, давай! Чтобы дома не трандели будем пить «Ркацетели»...

Наконец, грузинское тоже кончилось, толпа рассосалась; мама опустила фрамугу окошка, однако, приходится открыть снова – под жёлтым светом фонарей аллеи примчался рысью опоздавший и—с горя, что всё кончилось—выпросил продать ему бутылку дорогого непонятного «Рислинга» за рубль семьдесят восемь, хотя торговать спиртным уже полчаса, как нельзя.

Когда мама заперла ларёк и мы шли к трамвайной остановке на Миру, я спросил:

— Мам, это у тебя тут каждый день такой дурдом?

— Нет, Серёжа. Просто сегодня – воскресенье.


стрелка вверхвверх-скок