автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Мир в Конотопе, как, наверное, уже говорилось — это площадь перед кинотеатром «Мир» в конце проспекта Мира, обрамлённая длинными пятиэтажками.

Её центр украшал невысокий, но гранитный парапет вокруг фонтана, который включался раз в полора-два года, зато взмётывался высокой белой струёй.

От широких каменных ступеней пред входом в кинотеатр «Мир» к углам площади Мира расходились лучи асфальтных дорожек под густыми каштанами, которые сопровождали также и тротуар замыкавший её вдоль проспекта Мира; газоны зелёной травы под деревьями пересекались парой-другой самовольных тропинок, нарушавших стройный замысел планировки, но сокращавших путь между аллеями и потому хорошо утоптанных, в самих аллеях и вокруг фонтана изредка стояли длинные скамейки из деревянных брусьев тёмно-зелёной окраски.

Тёплыми вечерами на Миру начинался «блядоход» — неторопливые, плотные волны прохожих вышагивали вдоль аллей, не покидая площади, а только всё кружили и кружили, оценивая лица и одежды точно такого же встречного потока или тех счастливчиков, кому досталось место на скамейках.

Асфальт аллей устилал мягкий ковёр шелухи, плотневший вкруг скамеек, поскольку и циркулирующие, и усевшиеся непрестанно грызли чёрные семечки, сплёвывая несъедобную их часть себе под ноги.

Иногда и я проходил в том потоке, направляясь к остановке трамвая за углом после закончившегося киносеанса в «Мире», но редко, потому что от одной серии «Фантомаса» до другой приходилось ждать как минимум полгода.

Днём же скамейки в основном пустовали, но один раз с ближней к засохшему фонтану меня и Кубу окликнули пара взрослых парней с требованием мелочи.

Куба поспешил их заверить, что при нас нет ни копейки, а я предложил:

- Сколько выпадет — тебе!

При этих словах я выдернул левый карман своих брюк, да ещё и прихлопнул по его висящему наизнанку мешочку.

Правый беспокоить я не стал, утаивая копеек десять на трамвай.

Парень поозирался по сторонам и, не подымаясь, пригрозил прибить меня.

Мы двинулись дальше и Куба стал читал мне проповедь за наглость, с которой я нарываюсь схлопотать по морде.

Наверно, он был прав, а мне такой исход даже и в голову не пришёл в порыве сделать красивый жест — выдерг пустого кармана.

Что выручило? Скорее всего, вымогатель решил, что за мной есть кто-то из авторитетных хлопцев, иначе с чего бы я так безоглядно борзел?.

- Явился, не запылился, Сергей Огольцов из Конотопа,- сказала Раиса Григорьевна, когда мы с Чепой входили в комнату Детского сектора.

Увидев, что я не понял юмора, она протянула журнал «Пионер», раскрытый на странице с рассказиком, под которым чётким чёрным шрифтом стояло: «Сергей Огольцов, г. Конотоп».

Я уже и думать забыл, как прошлой осенью отправил на конкурс в журнале две тетрадные странички про беседу с гномиком, который примерещился задремавшему мне.

И вдруг вот — оба-на!

О, как сладко пахла краска свежеотпечатанного номера!

У меня как-то ослабли ноги и я ощутил мягкий удар в затылок, но почему-то изнутри.

Опустившись на сиденье одного из обшарпаных кинозальных кресел, стоявших вдоль ребристой трубы отопления под окном, я прочёл публикацию, в которой почти что ничего и не осталось от посланных мною страничек, а гномик рассказывал про какого-то кинорежиссёра Птушко.

Впрочем, ни в Детском секторе, ни дома я ни с кем не поделился, что большая часть рассказа совсем не моё — в конце концов, не каждый день тебя печатают в толстом ежемесячном журнале...

К началу лета мама растолстела и отец завёл с нами — своими детьми — разговор: не хотим ли мы, чтоб у нас появился ещё один братик? Назовём его, например, Алёшкой, а?

Наташа сморщила фыркнувший нос, Санька промолчал, а я, пожав плечами, спросил:

- Зачем?

Прибавление семейства казалось мне не то, чтобы стыдным, но каким-то неловким при такой большой разнице возраста родителей и предложенного младенца.

Больше отец не заводил подобных разговоров, а пару недель спустя я случайно услышал, как мама говорила тёте Люде:

- Я приняла таблетки, а тут ещё в ларёк бочки с пивом завезли, их тоже покатала и — всё.

Так в нашем поколении конотопских Огольцовых сохранился количественный состав, а мама навсегда осталась толстой...

Её ларёк стоял в центральной аллее городского парка напротив площади Мира.

Он был похож на застеклённую беседку с жестяной крышей и железной дверью сзади, что запиралась висячим замком, а торговля велась через обращённое в аллею окошко, под которым вытарчивал квадратный прилавок.

Кроме пива в тёмных деревянных бочках, в которые вставлялся шланг с приспособой подымавшей его в кран рядом с окошком, ларёк торговал ещё печеньем, конфетами на развес, табачными изделиями в пачках и бутылочным ситро; ассортимент заканчивался проволочными ящиками бутылок с плодово-ягодним вином «Бiлe Мiцнe», с грузинским «Ркацетели» и ещё с каким-то, непонятно чьим, с этикеткой «Рислинг», которое покупатели ни в какую не хотели брать.

Белое раскупалось неплохо, потому что поллитровая бутылка стоила один рубль и две копейки.

Папиросы с сигаретами тоже не залёживались, но главным двигателем торговли было пиво, а когда случалась задержка и его несколько дней не подвозили с торговой базы ОРСа — отдела рабочего снабжения — мама начинала вздыхать, что в этот месяц ей не удастся выполнить план и значит получку срежут.

Жизнь моя катилась наезженным путём и его колея, почему-то пролегала в стороне от городского парка, хотя младшие иногда хвастались, что заглянули к маме на работу попить ситро бесплатно.

Впрочем, однажды я провёл в ларьке почти целый день из-за разведчика Александра Белова...

В те бездонно давние времена невозможно было подписаться на ежемесячный журнал «Роман-Газета», который удавалось встретить лишь в библиотеках или у какого-нибудь счастливчика, который взял почитать у предыдущего счастливчика.

Журнал оправдывал своё название, печатаясь на газетной бумаге, в два столбца на странице, но по толщине он не уступал журналу «Пионер» или «Юность».

Если какой-то роман не помещался в одном номере, его продолжение допечатывали в следующем.

Изредка, отклоняясь от своего названия, журнал помещал повести или рассказы, но не более двух авторов в одном номере, и совсем уж когда-никогда стихи.

Как только разнёсся слух, что в «Роман-Газете» напечатали «Щит и Меч» Вадима Кожевникова, я не преминул спросить его в библиотеке Клуба, но мне ответили, что все три номера на руках и желающие записываются в очередь.

В результате, едва лишь мама похвалилась, что на работе кто-то дал её «Щит и Меч» на два дня — тра-да-дах! — мои накатанные рельсы враз развернулись в сторону ларька, куда я и пришёл на следующий день чуть ли не до его открытия.

Сначала я читал в тесном ларьке, сидя на ящике с пустыми бутылками, потом догадался выйти на недалёкую скамейку, возвращаясь лишь для обмена номеров журнала да посидеть, пока мама сходит в парковский туалет; тут я даже ещё и продал что-то.

К концу дня я прожил с разведчиком Беловым, он же Иоганн Вайс, карьеру от рядового солдата германской армии до офицера абвера.

Днём торговля шла вяло, потому что пиво два дня как кончилось и пустые бочки громоздились снаружи возле железной двери, но с наступлением сумерек, когда я вернулся в ларёк дочитывать последний номер под висящей с потолка тусклой лампочкой, уже под самый конец второй мировой войны, поток покупателей начал нарастать.

С падением Третего Рейха, я сложил прочитанные журналы на проволочный ящик с пустой тарой, по порядку номеров.

Поток превратился в очередь, плотно сбившуюся перед выступом квадратного прилавка, поверх которого к окошку тянулись руки с мятыми рублёвками и пригоршнями копеек.

Мама сказала:

- Подожди немного. Через полчаса закрываюсь. Поедем домой вместе.

Я сидел упёршись в дверь спиной, чтоб не мешать в тесноте, но и через полчаса толкучка перед ларьком на центральной аллее не утихала:

- Мамань! Две пляшки «биомицина» и печенья грамм сто!

- Тётя! Тётя! Пачку «Примы»!

- Сестрёнка! Бутылку «белого»!

- «Белое» кончилось.

- А вон в ящике что?

- Это «Ркацетели», за рубль тридцать семь.

- Ладно, давай! Чтобы дома не трандели будем пить «Ркацетели»…

Наконец, грузинское тоже кончилось, толпа рассосалась; мама опустила фрамугу окошка, однако, приходится открыть снова — под жёлтым светом фонарей аллеи примчался рысью опоздавший и — с горя, что всё кончилось — выпросил продать ему бутылку дорогого непонятного «Рислинга» за рубль семьдесят восемь, хотя торговать спиртным уже полчаса, как нельзя.

Когда мама заперла ларёк и мы шли к трамвайной остановке на Миру, я спросил:

- Мам, это у тебя каждый день такое творится?

- Нет, Серёжа. Просто сегодня — воскресенье.


стрелка вверхвверх-скок