автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Всё в Ленинграде оказалось прекрасным, как и следовало ожидать. Погода снова наладилась, в Военно-морском музее стоял ботик Петра Великого, размером чуть ли не с бригантину и висели картины с изображениями морских сражений российского флота, начиная с битвы в Синопской бухте.

На первом этаже Зоологического музея громадился скелет из костей кита, а второй этаж начинался застеклённой экспозицией из жизни Антарктиды – на фоне нарисованных на заднике снегов стояли, вздёрнув клювы, несколько взрослых пингвинов, а вокруг них толпился детский сад из разновозрастных пингвинят, чтобы наглядно показать как они меняются, подрастая.

Сначала они мне очень понравились – такие пушистые, миленькие, но потом пришла мысль, что это ведь просто чучела, для которых пришлось умертвить три десятка живых птиц, в образовательных целях, и как-то уже расхотелось смотреть дальше; я спустился к обглоданному китовому скелету и вышел на улицу.

В стеклянном киоске на тротуаре возле Зоологического, я купил шариковую ручку – в Конотопе таких ещё не было – и к ней две запасные ампулы, по слухам одной хватало на целый месяц...

В тот день в столовой я отобедал первым и вышел дожидаться остальных на мосту через Мойку. Меж высоких гранитных стен её берегов осторожно пробирался белый катерок, раздвигая чёрную воду на две длинные бугристые волны.

Потом ко мне подошёл пожилой человек невысокого роста и сказал, что у меня штаны сзади испачканы.

Я знал об этом широком белом, как от сосновой смолы, пятне – сувенир на память от какой-то скамейки, где я посидел дня за два перед этим. Неприятная пометина, которую никак не удавалось счистить, так что я старался просто о ей не думать.

Он спросил откуда я.

— Мы на экскурсию приехали. С Украины.

Приветливость его лица померкла.

— Украина...– сказал он. – Мне там в войну паяльной лампой бок сожгли.

Я вспомнил гудение синего пламени, что вырывается из сопла паяльной лампы и почернелую шкуру неподвижной туши Машки.

Он умолк и я тоже молчал, мне было стыдно перед ним, что я оттуда, где его пытали; хорошо, что наши вышли из столовой...

Полтавская экскурсия уехала на два дня раньше нашей, а мы в последний ленинградский вечер посетили цирк-шапито. Места оказались на самом верху, под провисающей брезентовой крышей.

Выступала сборная труппа цирковых артистов из братских стран социализма.

Монгольские акробаты дружной парой прыгали на конец подкидной доски, чтоб подбросить в воздух третьего с её противоположного конца. Подброшенный делал в воздухе кувырок и приземлялся на плечи стоявшего на арене артиста. Толкачи запускали ещё и ещё одного – получалась пирамида из трёх человек на плечах самого нижнего, как после битвы при Калке.

Гимнасты из ГДР крутили «солнце» на турниках расставленных квадратом и перелетали с одного на другой.

Потом чешские дрессировщики вывели обезьян в блестящих костюмчиках и те крутились на оставшихся после немцев турниках, только ещё смешнее...

На следующий день мы уехали не заходя в столовую, наверное, проели уже все свои талоны.

Был очень удобный поезд следовавший без всяких пересадок через Оршу и Конотоп, вот только отправлялся он под вечер, а у меня после всего съеденного за экскурсию мороженого, покупки шариковой ручки и платы за билет в шапито, от десяти рублей осталось копеек двадцать. Я пообедал пирожком, но часам к пяти, когда мы уже сидели в зале ожидания на вокзале, Людмила Константиновна заметила мою унылость и спросила в чём дело.

Преодолевая стыд, я признался, что голоден, а денег нет и она одолжила мне один рубль. Неподалёку от вокзала я купил в гастрономе хлеб и большую рыбину с тонкими бечёвками поверх её коричневатой шкурки. С завёрнутой в бумагу добычей я вернулся на вокзал, где как раз подавали наш поезд на посадку.

В вагоне я сразу сел за боковой столик под окном и начал есть. Очень вкусная рыба, легко крошится, но малость суховата. Я съел половину, а остальное завернул обратно в бумагу и положил на третью полку, где никто не спит.

Одиночный попутчик, по виду, года на два старше меня, присел с другой стороны бокового столика, достал колоду карт и предложил сыграть с ним в «дурака». Я пару раз выиграл и, когда он в очередной раз тасовал карты, блеснул одной из кандыбинских прибауток, которыми подначивают проигравших.

— Не умеешь работать головой – работай руками.

Он покосился на девочек из нашей экскурсии, что сидели под окном напротив и сказал:

— Поменьше базарь – целее будешь.

В его глазах я увидел неподдельную злость и, после ещё одного победного кона, отказался играть дальше, похоже, он и сам был рад прекратить игру...

В Конотоп мы приехали утром, после небывало обильного дождя.

Не знаю что случилось с моими туфлями, но я насилу втиснул в них ноги и то не до конца, подминая задники пятками. Сойдя на перрон, я подождал, пока наша экскурсия скроется в подземном переходе к Вокзалу, снял туфли и в одних носках пошёл по мокрому асфальту к знакомому пролому в заборе в самом конце четвёртой платформы.

Пролом выводил к железнодорожному техникуму над тоннелем Переезда-Путепровода, перед спуском в который стоял Первый Гастроном, а там уже и Базар.

Никто не удивлялся, что я иду босиком, с помятой туфлей в каждой из рук, потому что вокруг не было ни людей, ни машин. Повсюду простирались громадные лужи, а за Базаром тротуар и вовсе скрылся под водной гладью. Я шлёпал мокрыми носками по выступавшей над водой головке трамвайного рельса, а на Нежинской пошёл без разбору вброд – недалеко уж.

Мама потом смеялась, что из экскурсии по двум столицам я принёс с собою только пару туфлей на сантиметр меньше своего размера.

Нигде я не слышал и не читал, чтобы всего за одну ночь и на целый сантиметр...

Первого сентября мама дала мне один рубль – вернуть долг.

Однако, на школьной линейке по случаю начала учебного года её нигде не оказалось, а в учительской мне сказали, что она болеет, и как найти её квартиру в двухэтажке рядом с Базаром.

Когда я принёс деньги, она начала говорить, что ни к чему такая спешка; мне даже показалось, будто ей не хочется, чтобы я вообще вернул этот долг.

Тут в комнату зашёл отец Людмилы Константиновны и я очень удивился – ведь это ж Константин Борисович, киномеханик Клуба: как тесен мир!

(...если вот сейчас спросить: какое самое яркое впечатление осталось у меня от культурной столицы России? – я, не задумываясь, отвечу: вечерние сумерки на набережной с гранитным парапетом, где каменные ступени спускаются к неоглядной шири течения Невы перед Дворцовым мостом, и в нижнюю из ступеней вдруг с плеском ударяется волна, взметая высокие брызги и резкий взвизг девочек нашей экскурсии, стоящих над водой...)

И всё же прав был Владимир Ильич Ленин – нет силы сильнее, чем сила привычки.

Взять, к примеру, альбомы светских барышень XIX века, куда Евгений Онегин небрежным росчерком пера врисовывал бакенбардистый профиль своего автора на странице следующей за автографом какого-нибудь поручика Ржевского.

Всякая порядочная барышня непременно имела такой альбом для излияния личных чувств и экспромтных  взбрызгов своих знакомых и гостей.

Разумеется, мне не довелось держать в руках подобные альбомы, но и спустя массу войн, после трёх революций и радикальных перемен в укладе жизни, альбомчики для сентиментальных упражнений непостижимой девичьей души продолжали жить-поживать, неистребимые как тараканы.

Борьба за существование научила их маскироваться – никаких бантиков на обложке, никаких кремово-розовых страниц. Общая тетрадь в клеточку в дерматиновой обложке за тридцать восемь копеек – так выглядели альбомчики девочек нашего класса. На смену длинноносым автопортретам светских щёголей пришли картинки вырезанные из цветных фото в журнале «Огонёк» и посаженные на клей. Однако, стихи сохранились:

Зачем-зачем я не знаю
Нужны так рельсы трамваю
Зачем кричат попугаи
Я не знаю – зачем?...

Ну, и, конечно, всякие мудрые мысли и крылатые выражения:

«Кто любит – всё простит»
«Измена убивает любовь»

Когда такой альбомчик, случайно забытый на парте, попадал в руки кого-то из ребят то, перевернув пару страниц, он шлёпал его обратно, откуда взял – девчачья чепуха!.

Мне, почему-то, эти альбомчики были интересны и я внимательно их изучал, за что и получил в школьной среде обидную кличку «бабочка».

В глаза меня никто так не называл, несмотря на то, что в строю на уроке физкультуры я стоял всего лишь четвёртым по росту и даже замыкающий, Витя Маленко, мог побороть меня под хихиканье девочек.

Нет, этого прозвища я не услышал ни разу, но если твои младшие брат с сестрой учатся в одной с тобою школе, в ней нет от тебя секретов...


стрелка вверхвверх-скок