автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Утром, на областной олимпиаде школьников, мне, как и остальным соревнующимся восьмиклассникам, выдали целую тонкую тетрадь с чернильным штампом на каждом из её двойных листов.

Нам объяснили, что на первом надо написать кто ты и откуда, на второй — а не поместится, то и на третий — переписать задание с доски; всего шесть задач.

Ничего себе! Три оказались из числа тех, на которые вечером в гостиничном номере наш наставник настоятельно призывал обратить особое внимание.

Но для меня утро не стало мудреней вечера — ноль, он и с утра полный ноль.

Я смотрел на переписанные в тетрадку задания без малейшего понятия как к ним подступиться.

Сидеть просто так было скучно, однако, сразу же подняться и уйти казалось невежливым.

В просторной аудитории областного вуза царила напряжённая тишина сосредоточенной работы мыслей, не хотелось отвлекать Эйнштейнов.

Я открыл последнюю страницу тетрадки и начал карандашом рисовать разбойника.

Его лицо с широкими усами и маслинами неумолимых глаз, тюрбан на голове, полуобёрнутой через плечо, пиратские штаны — мне представлялись очень чётко.

Однако, на проштампованной бумаге выходило всё не то, и даже пистолет с широким раструбом, как у разбойников в «Снежной королеве», не помог делу.

М-да, не потянул я на Ньютона; и Репин из меня тоже никакой.

Я вспомнил папиного ослика, который вывез его из партшколы, ну, а мне, похоже, придётся пешком двигать…

Осторожно тихой походкой я отнёс тетрадь на стол к проверяющим и вышел за дверь...

Конечно же, фиаско в столь важных областях — физика и живопись — меня морально сплющило.

Чтоб заглушить чувство неполноценности, а короче — с горя, я приобрёл пачку сигарет с фильтром; «Орбита» за тридцать копеек.

Однако, орбитальное испытание было отложено до возвращения в Конотоп, да и там минуло дня два, пока я улучил момент уединиться с этой пачкой в уборной среди грядок.

Затяжка. Две. Кашель. Зеленовато-прозрачные бублики плывут перед глазами. Тошнота.

Всё в точности как описал Марк Твен.

Нужно верить классикам — не пришлось бы выбрасывать в сортирную дыру почти что непочатую пачку «Орбиты» за тридцать копеек...

Напротив привокзальной площади, по ту сторону трамвайных путей и асфальта дороги, раскинулся парк имени Луначарского с аллеями высоких деревьев над куртинами остриженных кустов.

На входе в парк, лицом к Вокзалу, высился серый пьедестал с белым памятником Ленина.

Вождь революции стоял в полный рост, защемив пальцами левой руки лацкан своего пиджака, а правая спадала во всю длину, слегка отклоняясь назад, как у комбайнёра что поглаживает подрастающие колосья; такая вот, вобщем, лирично задумчивая статуя, без всяких там броневиков и стиснутых в кулаке кепок, что гармонично сочеталась с врождённым миролюбием конотопчан, ярким свидетельством которого служило щедрое перепроизводство «Миров» в центральной части города: одноимённые кинотеатр, проспект и площадь, однако же, хватит о них, пора вернуться в привокзальный парк.

Позади памятника, за частоколом стволов и кронами деревьев, стояла трёхэтажная махина Дома Культуры имени Луначарского, в просторечии — Лунатик (не комиссар просвещения, конечно, а дом культуры), из-за которого и сам парк именовался точно так же, так что порою приходилось уточнять: Лунатик парк, или ДК Лунатик?

Здание ДК не несло ни малейших архитектурных излишеств — гладкие стены, квадратные окна, прямоугольный вход.

В Лунатике имелся также невидимый снаружи четвёртый этаж — углублённый в недра земли кинозал, но поскольку показ фильмов в ДК опережал показ тех же самых фильмов в клубе КПВРЗ всего лишь на одну неделю, да в нём ещё и за билет платить надо, то он никак не входил в сферу интересов молодёжи заводского Посёлка.

Ажиотаж вокруг ДК вспыхивал во втором полугодии учебного года, когда там проводился ежегодный сезон игр КВН между школами.

Вот когда уж всем хотелось попасть в зал на втором этаже с гладким паркетным полом и тесными рядами кресел...

Билеты на КВН не продавались, их приходилось выпрашивать у пионервожатого школы, а Володя Гуревич отвечал, что билеты распределяет горком комсомола, сколько ему дали для комсомольского актива школы, столько он и привёз.

Места на билетах не значились, так что приходить надо было загодя, чтобы занять кресло и не выстаивать всю игру в проходах, и не насеститься на длинных мраморных подоконниках высоких окон в конце зала, за которыми уже темным-темно и холодно — зима всё-таки...

Зимой уроки физкультуры проводились на улице.

Учительница Любовь Ивановна отпирала «кандейку» в одноэтажном здании мастерской, рядом с дверью в пионерскую комнату и библиотеку.

Ученики с гвалтом вваливались в глухую комнатушку, хватали, каждый себе, по паре лыж и палок, опёртых на штукатурку стен, и выходили на Богдана Хмельницкого — бегать «на время» под тополями вдоль трамвайной линии.

Любовь Ивановна сверялась со своим большим круглым секундомером и объявляла кто на какую прибежал оценку.

Рядом с ней стояли пара девочек, которые в этот день, почему-то, бегать не могли и держали классный журнал.

Интересное получается равноправие: девочки могут не бегать и — ничего; а ребята, хочешь ты, или нет — беги!

Крепления из ремешков сыромятной кожи на школьных лыжах были чересчур жёстки и неудобны, куда им до тех, что отец когда-то сделал на моих, из толстой круглой резины.

Однако, свои лыжи я на уроки не приносил — они для внешкольного пользования...

В тот день после обеда мы втроём пошли кататься с горки на краю Подлипного, по ту сторону Рощи.

Довольно крутая горка, но мы скатились всего пару раз, а потом из села пришли двое здоровых хлопцев и стали требовать, чтоб мы дали им свои лыжи.

Один даже хотел ударить Кубу, но тот увернулся и погнал вниз, мы с Чепой тоже, но не по самой крутизне, а наискосок.

Те двое побежали вслед за нами и на опушке Рощи один из них наступил на конец моей лыжи и я упал.

Поднявшись, я увидел, что Чепа уже снял свои, вскинул их на плечо рабочей фуфайки и улепётывает, петляя между тёмных стволов зимней Рощи.

Эту картинку заслонила голова в чёрной кроличьей шапке с отпущенными ушами.

Мех козырька сползал ему на самые глаза и видна была лишь ухмылка толстой нижней губы.

Но и этот портрет тоже исчез от удара в лицо, я упал под дерево.

- Шо не понял? Снимай, сказано, лыжи.

Тут подбежал второй, то ли менее выпивший, то ли более впечатлительный — снег вокруг был здорово забрызган крупными каплями крови, что продолжала течь у меня из носу.

Они сказали мне уматывать оттуда, и сами тоже ушли в село.

Я побрёл на лыжах через Рощу, затыкая нос комьями снега; один промокнет — скатываю другой.

В улочке возле школы меня встретил Куба, он заглянул мне в лицо и сказал, что надо пойти умыться под краном, и что Володя Гуревич ждёт нас в десятом классе, у него какой-то к нам разговор.

Сняв лыжи во дворе, я поднялся на крыльцо пустой школы, кровь уже не шла.

К пяти часам уборщицы уже уходили и в здании оставался только сторож, да иногда пионеры какого-нибудь класса готовили монтаж под баян пионервожатого.

В зеркале над раковиной я увидел, что это не моё лицо — нос стал в два раза толще, а под ним усы нарисованные бурым гримом, и подбородок тоже испачкан.

Я умылся и, когда Куба сказал, что лучше всё равно не будет, вытерся платком.

В носу тупо гýпало.

В десятом классе, оказался один лишь Володя Гуревич.

Деликатно стараясь не задевать мой нос своим взглядом, он произнёс речь какой это позор, что наша школа который год подряд проигрывает КВН на первой же игре, а всё потому, что слишком полагаемся на выпускные классы, пришло время ломать эту порочную практику, нужны свежие силы, нужна, так сказать, новая кровь.

Я оглянулся на Кубу, тот пожал плечами и сделал недоумённое лицо, тогда Володя Гуревич объявил, что капитаном команды КВН нашей школы буду я.

У меня загýпало сильнее, но уже не в распухшем носу, а в затылке, как от той публикации в журнале «Пионер»...


стрелка вверхвверх-скок