автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

В клубном списке фильмов на июль стояли «Сыновья Большой Медведицы» и мы с Чепой решили сходить, потому что это кино про индейцев с участием Гойко Митича.

Конечно, в списке таких подробностей не было, но фильмы в Клуб КПВРЗ попадали месяц, а то и два спустя после показа их в кинотеатре Мир, на площади Мира, или кинотеатре имени Воронцова, на Площади Конотопских Дивизий.

Вот только в Мире билет стоил пятьдесят копеек, а в Воронцове тридцать пять, тогда как в Клубе хватало и двадцати.

В тот воскресный день мы втроём — Куба, Чепа и я — ещё смотались на Кандыбино на великах.

Мы плавали там среди купающихся, или выстраивали трамплин друг для друга, когда двое, стоя по грудь в воде, сцепляют кисти рук в замóк, чтоб третий, взобравшись на сцепку, мог нырнуть в глубину, или играли в «пятнашки», хотя под водой за Кубой невозможно угнаться.

Потом оба мои друга затерялись где-то в толпе купающихся.

Я поискал их среди визгов, брызгов, всплесков, но не нашёл и тогда поплыл на другой край озера, к дамбе рыбных озёр.

Там пара пацанов удили рыбу, выжидая удобный момент закинуть удочки в зеркально карповый рай по ту сторону дамбы.

Чтоб не распугивать им рыбу, которая водилась и с пляжной стороны, я поплыл обратно, где, прочесав ещё раз, но безрезультатно, толпу в воде, решил, что с меня хватит.

Когда, дрожа плечами и весь в пупырышках гусиной кожи, я вышел на горячий песок пляжа, они примчались от смородиновых кустов с почти уже сухими волосами.

- Ты где пропал? Мы опять заходим — погнали!

- Да вы шо? Я т-токо-токо вылажу!

- Ну, так шо? Пошли!

- А! Погнали наши городских!

И мы втроём, взбивая ногами пенные всплески, побежали на глубину — нырять, вопить и брызгаться.

Лето, оно тем и лето, что лето…

Куба в кино не захотел — он его уже видел, и Чепа тоже передумал, но меня это не остановило и я решил взять у мамы двадцать копеек и сходить на шестичасовой сеанс.

Баба Катя сказала, что родители и брат с сестрой куда-то ушли пару часов назад.

Ну, ничего, до сеанса ещё целых три часа, они наверняка вернутся.

На исходе третьего часа меня охватило неудержимое беспокойство.

Где же они, где?

Я снова спросил об этом, на этот раз уже у тёти Люды, на что она с полным безразличием и какой-то даже злостью ответила:

- Я б и тебя не видела.

Когда дядя Толик уезжал на рыбалку, она всегда была такая.

Прошло ещё два часа и я бы мог отправиться в Парк посмотреть фильм с дерева, но мне уже не хотелось никакого кино.

На меня навалилось чувство какой-то неотвратимой и даже уже свершившейся катастрофы, мерещился вылетевший на тротуар грузовик, сирена «скорой».

Ясно одно — у меня не осталось уже ни родителей, ни брата с сестрой.

Сгустились сумерки, дядя Толик приехал с рыбалки и зашёл в хату, а я так и сидел на траве рядом с Жулькой, раздавленный своим горем и одиночеством.

И когда уже совсем поздно звякнула клямка калитки, послышался весёлый голос мамы и Сашка с Наташкой забежали во двор, я бросился навстречу, раздираемый радостью и обидой:

- Ну, где же вы были?!

- У дяди Вади. А ты что такой?

Взрыднув, я начал сбивчиво бормотать про сыновей медведицы и двадцать копеек, потому что не мог объяснить, что мне целых полдня пришлось быть круглым сиротой потерявшим всех своих родных и близких, не знающим как ему жить дальше без семьи.

- Ну, взял бы деньги у тёти Люды.

- Да? Я у неё спросил где вы, так она сказала «глаза бы мои на тебя не смотрели».

- Что?! А ну, идём в хату.

И дома она скандалила с сестрой, а тётя Люда говорила, что это брехня и она только сказала, что и меня не видела бы, если б не подошёл.

Но я упрямо повторял свою брехню, мама и тётя Люда кричали на всю кухню, баба Катя пыталась их уговорить, что стыдно так перед людьми — уже и на улицу слышно; Саша, Наташа, Ирочка и Валерик с испуганными глазами толпились в дверях комнаты, где папа и дядя Толик молча сидели в углу уставясь в телевизор...

Так я совершил вторую подлость в своей жизни — солгал, возвёл напраслину и оклеветал невинную тётку.

И хотя её ответ мне я истолковал именно так, как потом пересказывал маме, всё же мог бы, после тёткиного пояснения, признаться, что да, это было сказано именно такими словами, но почему-то не стал.

Скандал в хате вселил в меня чувство вины перед тётей Людой и перед её детьми, и перед мамой, которую обманул, и перед всеми за то, что я такой рохля и плаксун — расхныкался, как маленький: ах, папа-мама не дома!.

И всё случившееся положило начало неприметно постепенному процессу отчуждения и превращения в «отрезанный ломоть», по выражению папы.

Я начинал жить своей жизнью, хотя, конечно, ничего такого не осознавал, а просто жил дальше...

Мама с тётей Людой помирились, потому что та показала маме как правильно поётся модная песня «Всюди буйно квiтнє черемшина», и к тому же она приносила с работы продукты, которые нигде не купишь, потому что ими торгуют из-под прилавка только для «своих», или «нужных».

Тётя Люда так смешно рассказывала про обеденные перерывы в их в магазине, когда все продавщицы собираются в бытовке кушать и хвастаются друг перед дружкой кто что вкусненького принёс из дому, а если в кабинете заведующей зазвонит телефон и попросят позвать какую-то из продавщиц, то пока та сходит поговорить от её вкусненького остаётся меньше половины, ведь всем же ж охота попробовать.

Но там есть одна — ух, хитрющая! Заведующая ей крикнет «к телефону!», так эта зараза делает «хыррк!» и в свою банку с обедом — тьфу! — и только потом отправляется к заведующей в кабинет, ну, и конечно ж, никто не притронется...

Мама тоже пошла работать в торговлю и устроилась кассиром в большой гастроном номер шесть, недалеко от Вокзала, но через два месяца у неё там случилась крупная недостача.

Мама очень переживала и говорила, что не могла так ошибиться, наверное, кто-то из работников гастронома выбил чек на большую сумму, когда она вышла в туалет, забыв запереть кассовый аппарат; пришлось продать папино пальто из чистой кожи, которое он покупал ещё в свою бытность на Объекте.

С тех пор мама трудилась в торговых точках где нет подозрительного коллектива, а только она одна — в ларьках городского Парка напротив площади Мира, где продавалось вино в бутылках, конфеты, печенье и бочковое пиво...

В конце лета в хате снова был скандал, но уже не между сёстрами, а между мужем и женой.

Дядя Толик поехал в лес и привёз оттуда грибы завёрнутые в газету.

Не очень много, но на суп хватит, а чтоб не растерять грибы в дороге, он обвязал пакет и сунул в сумку, которую и повесил на руль мотоцикла, но дома вместо похвалы ему достался нагоняй от тёти Люды, когда та увидала, что газетный пакет обвязан бретелькой от женского лифчика.

И сколько дядя Толик ни твердил, что подобрал эту «паварозку» в лесу, тётя Люда всё громче и громче кричала, чтоб ей показали такой лес где под кустами лифчики валяются и что не надо дуру из неё делать, потому что она не вчера родилась.

Баба Катя уже не пыталась никого успокоить и лишь молча смотрела на спорящих грустными глазами.

Так я узнал это слово — «бретелька».

Больше дядя Толик за грибами не ездил.

Тётя Люда хотела даже запретить его рыбалки, но тут уже и он начал повышать голос и тогда был найден компромисс — пускай ездит, но и меня берёт с собой.

И следующие два-три года, с весны до осени, по выходным, с парой удочек и спиннингом примотанными к багажнику его «явы», мы отправлялись в путь.

Чаще всего на реку Сейм, иногда на далёкую Десну, но в таком случае выезжать приходилось затемно, потому что туда ехать километров семьдесят.


стрелка вверхвверх-скок