автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





В клубном списке фильмов на июль стояли «Сыновья Большой Медведицы» и мы с Чепой решили сходить, потому что это кино про индейцев с участием Гойко Митича. Хотя сам из Югославии, он постоянно снимался в чёрно-белых вестернах ГДР и, если знаешь, что в  фильме играет Гойко Митич, иди не раздумывая – кину́шка будет класс.

Конечно, в списке между двух дверей эти подробности не излагались, но фильмы в Клуб КПВРЗ попадали месяц, а то и два, спустя после показа их в кинотеатре Мир, на Площади Мира, или в кинотеатре имени Воронцова, на Площади Конотопских Дивизий. Вот только в Мире билет стоил пятьдесят копеек, а в Воронцове тридцать пять, тогда как в Клубе платишь  двадцать и, по отзывам уже посмотревших, знаешь стоит ли оно того.

В тот воскресный день мы втроём – Куба, Чепа и я – ещё смотались на Кандыбино на великах.

Мы плавали там среди купающихся, или выстраивали трамплин друг для друга, когда двое, стоя по грудь в воде, сцепляют кисти рук в замóк, чтоб третий, взобравшись на сцепку, мог нырнуть в глубину, или играли в пятнашки, хотя под водой за Кубой невозможно угнаться.

Потом оба мои друга затерялись где-то в толпе. Я поискал их среди визгов, брызгов, всплесков, но не нашёл и тогда поплыл на другой край озера, к дамбе рыбных озёр. Там пара пацанов удили рыбу, выжидая удобный момент закинуть удочки в зеркально карповый рай по ту сторону дамбы.

Чтоб не распугивать им рыбу, которая водилась и с пляжной стороны, я поплыл обратно, где, прочесав ещё раз, но безрезультатно, толпу в воде, решил, что с меня хватит.

Когда, дрожа плечами и весь в пупырышках гусиной кожи, я вышел на горячий песок пляжа, они примчались от смородиновых кустов с почти уже сухими волосами.

— Ты где пропал? Мы опять заходим – погнали!

— Да в-вы шо? Я т-токо-токо в-вылажу!

— Ну, так шо? Пошли!

— А! Погнали наши городских!

И,  взбивая высокие пенные всплески тремя парами ног, галопом ринули мы на глубину – нырять, вопить и брызгаться.

Лето, оно тем и лето, что лето...

Куба в кино не захотел – он его уже видел, и Чепа тоже передумал, но меня это не остановило и я решил взять у мамы двадцать копеек и сходить на шестичасовой сеанс.

Баба Катя сказала, что родители и брат с сестрой куда-то ушли после обеда, только она не знает куда. Ну, ничего, до сеанса ещё целых три часа, они наверняка вернутся.

На исходе третьего часа меня охватило неудержимое беспокойство. Где же они, где?

Я снова спросил об этом, на этот раз уже у тёти Люды, на что она с полным безразличием и какой-то даже злостью ответила:

— Я б и тебя не видела.

Когда дядя Толик уезжал на рыбалку, она всегда была такая.

Прошло ещё два часа, я мог бы отправляться в Парк на просмотр фильм с дерева, но мне уже не хотелось никакого кино. На меня навалилось необоримое чувство какой-то неотвратимой и даже уже свершившейся катастрофы, мерещился грузовик вылетевший на тротуар, сирены «скорой». Ясно одно – у меня уже не осталось ни родителей, ни брата с сестрой.

Сгустились сумерки, дядя Толик приехал с рыбалки и зашёл в хату, а я так и сидел, раздавленный своим горем и одиночеством, на траве рядом с дремлющим Жулькой.

И когда уже совсем поздно звякнула клямка калитки, послышался весёлый голос мамы и Сашка с Наташкой забежали во двор, я бросился навстречу, раздираемый радостью и обидой:

— Да, где же вы были?!

— У дяди Вади. А ты что такой?

Взрыднув, я начал сбивчиво бормотать про сыновей медведицы и двадцать копеек, потому что не мог объяснить, что мне на целых полдня пришлось остаться круглым сиротой потерявшим всех своих родных и близких, не знающим как ему жить дальше без семьи.

— Ну, так взял бы деньги у тёти Люды.

— Да? Я у неё спросил где вы, так она сказала «глаза бы мои на тебя не смотрели».

— Что?! А ну, идём в хату.

И дома она скандалила с сестрой, а тётя Люда говорила, что это брехня и она только сказала, что и меня не видела бы, если б не подошёл.

Но я упрямо повторял свою брехню, мама и тётя Люда кричали на всю кухню, баба Катя пыталась их уговорить, что стыдно так перед людьми, уже и на улицу-то слышно; Саша, Наташа, Ирочка и Валерик с испуганными глазами толпились в дверях комнаты, где папа и дядя Толик молча сидели в углу уставясь в телевизор...

Так я совершил вторую подлость в своей жизни – солгал, возвёл напраслину и оклеветал невинную тётку. И хотя её ответ мне я истолковал именно так, как потом пересказывал маме, всё же мог бы, после тёткиного пояснения, признаться, что да, это было сказано именно такими словами, но почему-то промолчал.

Моя бессловесная ложь вызывала во мне раскаяние, тоже не высказанное, и чувство вины перед тётей Людой и перед её детьми, и перед мамой, которую обманул, и перед всеми за то, что я такой рохля и плаксун – расхныкался, как маленький: ах, папа-мама не дома!.

Нет, извиняться я не умел, да нас этому и не учили. Конечно, в кинофильмах иногда можно было услыхать «ах, извините!», но в естественной обстановке, если кто-то нечаянно толкнёт кого-то, или, там, на ногу наступит ненароком «звыняй, шо мало!» служило просьбой простить великодушно. И всё случившееся положило начало неприметно постепенному процессу отчуждения и превращения меня в «отрезанный ломоть», по выражению папы. Я начинал жить своей жизнью, хотя, конечно, ничего такого не осознавал, а просто жил дальше...

Мама с тётей Людой помирились, потому что та показала маме как правильно поётся модная песня «Всюди буйно квiтнє черемшина», и кроме того она приносила с работы продукты, которые нигде не купишь, потому что ими торгуют из-под прилавка только для круга доверенных лиц: «своих», или «нужных».

Тётя Люда так смешно рассказывала про обеденные перерывы в их в магазине, когда все продавщицы собираются в бытовке кушать и хвастают друг перед дружкой кто что вкусненького принёс из дому на обед в поллитровых банках, сравнивают, рецептами делятся. Заведующая отдельно ест, в своём кабинете, а когда у неё на столе зазвонит телефон, она спрашивает кого надо и через распахнутую в коридор дверь кричит кого там спрашивают. Ну, пока та сходит ответить, от её вкусненького остаётся меньше половины, ведь всем же ж охота попробовать. Лучше один раз лизнуть, чем сто раз взглянуть, правильно?

Но одна там есть – ух, хитрющая! Заведующая ей крикнет «к телефону!», так эта зараза делает «хыррк!» и в свою банку с обедом – тьфу! – и только потом отправляется заведующей в кабинет, ну, и конечно ж, никто не притронется...

Мама тоже пошла работать в торговлю и устроилась кассиром в большой гастроном номер шесть, недалеко от Вокзала, но через два месяца у неё там случилась крупная недостача.

Мама очень переживала и говорила, что не могла так ошибиться, наверное, кто-то из работников гастронома выбил чек на большую сумму, когда она вышла в туалет, забыв запереть кассовый аппарат; чтоб рассчитаться, пришлось продать папино пальто из чистой кожи, которое он покупал ещё в свою бытность на Объекте.

С тех пор мама трудилась в торговых точках где нет подозрительного коллектива, а только она одна – в ларьках городского Парка Отдыха напротив площади Мира, где продавалось вино в бутылках, конфеты, печенье и бочковое пиво...

В конце лета в хате снова был скандал, но уже не между сёстрами, а между мужем и женой.

Дядя Толик поехал в лес и привёз оттуда грибы завёрнутые в газету. Не очень много, но на суп хватит, а чтоб не растерять грибы в дороге, он обвязал пакет и сунул в сетку, которую и повесил на руль мотоцикла, но дома вместо похвалы ему достался нагоняй от тёти Люды, когда та увидала, что газетный пакет обвязан бретелькой от женского лифчика.

И сколько дядя Толик ни твердил, что подобрал эту паварозку в лесу, тётя Люда всё громче и громче кричала, чтоб ей показали такой лес где под кустами лифчики валяются и что не надо дуру из неё делать, потому что она не вчера родилась.

Баба Катя уже не пыталась никого успокоить и лишь молча смотрела на спорящих грустными глазами.

И это стало уроком сразу для двоих: дядя Толик больше никогда не привозил грибов, а к я узнал  слово «бретелька».

Тётя Люда попыталась даже запретить его рыбалки, но тут уже он начал повышать голос и тогда был найден компромисс – пускай ездит, но только и меня берёт с собой.

И следующие два-три года, с весны до осени, по выходным, с парой удочек и спиннингом примотанными к багажнику его «явы», мы отправлялись в путь. Чаще всего на реку Сейм, а иногда на далёкую Десну, но в таком случае выезжать приходилось затемно, потому что туда ехать километров семьдесят.


стрелка вверхвверх-скок