автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Сцена это сложный механизм, помимо блочной системы раздвижки занавеса и электрощита со множеством рубильников и переключателей для управления её разнообразным освещением, высоко над нею располагается целое хитросплетение металлических балок для подвески задников, светильников и боковых кулис.

Во время концертов мы не только стояли чаруясь виртуозностью Аиды и не только болтали с молдаванско-запорожскими танцорами балетной студии, ожидавшими когда объявят их номер, но и исследовали таинственный мир закулисья.

Обнаружилась вертикальная лестница на балкончик, с которого можно взобраться на балки металлоконструкций над сценой и поверху перебраться на другую сторону, где точно такой же балкончик, но только без лестницы для спуска — вот и заворачивай оглобли, недальновидный чунг.

Однако, что же там — за этой дощатой перегородкой протянувшейся во всю её ширь сцены, от стены до стены?

Ага! Чердак над зрительным залом!

Так созрел план создания персонального входа на киносеансы — через чердак на балкончик, оттуда на сцену, дождаться когда в зале погаснет свет потом — нырь под экран! — и ты в зале.

Рядом с вечно открытой комнатой художников на первом этаже, была ещё одна незапираемая дверь выхода под деревья глухого закоулка территории Завода, где мы давно обнаружили добротную железную лестницу с перилами вдоль стены Клуба ведущую на его крышу со свободным доступом на чердак через лаз слухового окошка.

Куба почему-то не захотел идти на дело, оставив исполнение плана на меня и Чепу, и одним из тёмных зимних вечеров, прихватив, в качестве третьего, топор из Чепиного сарая, мы проникли на территорию завода, по наиболее удобному из известных нам перелазов поверх его бетонной стены.

Затем мы беспрепятственно приблизились к зданию Клуба, поднялись на чердак и осмотрелись.

Чердак оказался весьма обширным, с кольцеобразной железной загородкой в центре.

Приподняв её крышку, мы увидели прорези в круглом дне из толстого листового металла, и догадались, что именно из него свисает в зал громадная люстра с висюльками мутных стекляшек.

Из прорезей доносились взрывы и автоматные очереди — кино про войну способствовало исполнению наших не вполне законных намерений.

Выбирая свой путь в прыгающем кругу света от карманного фонарика по утепляющему покрытию из шлака под ногами, мы достигли место пересечения чердака дощатой перегородкой и, на глаз определив расположение надсценного балкончика с её обратной стороны, приступили к осторожному расщеплению досок посредством топора с целью пробиться сквозь них.

Доски оказались толстыми и неподатливыми, к тому же нам приходилось приостанавливать работу, когда внизу наступало затишье между боями.

И только лишь когда мы прорубили одну из них насквозь, стало ясно, что не будет дела: оказывается, перегородка состояла из двух досочных слоёв, с прослойкой листового железа между ними.

Именно металл прослойки стал причиной не позволившей нам прорубить свой личный лаз в волшебный мир киноискусства.

Умели в старину добротно строить…

А вскоре оказалось, что весь этот план не имел смысла, потому что Раиса Григорьевна научила нас брать контрамарки у директора Клуба.

Часам к шести Павел Митрофанович бывал, как правило, уже на взводе и когда кто-нибудь из детсекторников приходил к нему в кабинет с челобитьем, он, посапывая носом для удержанья перегара под контролем, отрывал широкую полоску от листа бумаги на своём директорском столе и неразборчиво писал на ней «пропустить 6 (шесть) чел.», или сколько там в тот день набиралось желающих, а внизу добавлял витиеватую подпись длиною в полстроки.

С началом сеанса, мы подымались на второй этаж, отдавали драгоценный бумажный клочок тёте Шуре, и она отпирала заветную дверь на балкон, колючим взглядом сверяя соответствие нашего количества с иероглифами контрамарки...

Директор росту был небольшого, а сложения плотного, но не пузат.

Его чуть припухшее лицо вполне подходило такому сложению, как и сероватые волнистые волосы, которые он зачёсывал назад.

Когда совместными силами работников Клуба и Завода ставили спектакль Островского «На бойком месте», он расчесал волосы на прямой пробор от затылка ко лбу, намаслил их и оказался самым настоящим купцом для пьесы.

Мурашковский же исполнял роль помещика и выходил на сцену в белой черкеске и балетных сапогах, а в изуродованной руке, вместо платка, постоянно держал нагайку.

В той постановке участвовала даже Заведующая Детским Сектором — Элеонора Николаевна.

Наверное, должность Заведущей выше должности Художественного Руководителя — Раисы Григорьевны, потому что Элеонора редко когда появлялась в Детском Секторе, внося с собою блеск камушков в длинных серёжках поверх крахмально белых блузок с кружевными воротничками, подчёркивая свою великосветскость заторможено манерными движениями рук, в отличие от энергической жестикуляции Раисы.

Единственный раз, что я видел Элеонору отдельно от тех длинных серёг, так это в спектакле, где она играла схваченную белогвардейцами большевичку-подпольщицу.

Беляки посадили её в одну камеру с блатной уголовницей из Одессы (в исполнении Раисы) и Элеонора успела перевербовать её за власть Советов всего за один (и единственный) акт постановки, перед тем завхоз Клуба, Степан, и эстрадник Аксёнов, в гриме и белых черкесках, увели её на расстрел...

Когда директора не оказывалось на месте, приходилось покупать билет в кассе рядом с запертой дверью его кабинета.

В один из таких разов я сел в ряду перед двумя своими одноклассницами — Таней и Ларисой, потому что в Клубе мало кто обращал внимания какие места написаны кассиршей на билете.

Когда-то Таня нравилась мне больше, чем Лариса, но показалась слишком недостижимой и я переключился на её подружку: после занятий в школе старался догнать Ларису по дороге домой, потому что она тоже шла на Посёлок по Нежинской, но всегда вместе с Таней, они ведь соседки.

В своё время Лариса тоже была участницей Детского Сектора и однажды я даже проводил её по Профессийной от Клуба до улицы Гоголя, потому что до своей — улицы Маруты — она не позволила.

Таня в тот же период также участвовала в Детском Секторе, так что по Профессийной мы шли втроём и Таня всё время поторапливала Ларису шагать быстрее, а потом рассердилась и ушла вперёд одна.

Мы с Ларисой расстались на углу Гоголя и я пошёл вдоль неё, восторженно вспоминая милый девичий смех в ответ на мой пустопорожний трёп, однако, на подходе к Нежинской, под фонарём возле обледенелой колонки, мои восторги оборвались.

Меня окликнули две контрастно чёрные на белом снегу фигуры.

Обе принадлежали ученикам нашей, тринадцатой школы — один из параллельного класса, а второй десятиклассник Колесников; оба они жили где-то на Маруте.

Колесников принялся мне втолковывать, что если я ещё хоть раз подойду к Ларисе, и если он услышит, или ему скажут, и вообще — я понял чтó он мне сделает?

И эти толкования он повторял по кругу, немного меняя их местами; меня сковал страх, как нашкодившего пятиклашку, которому учитель грозит вызовом родителей в школу, когда я вдруг почувствовал, что сзади кто-то схватил меня за икру, дёргает её и треплет; я оглянулся, ожидая увидеть бродячего пса, но там был только снежный сугроб и больше ничего.

В тот момент мне полностью дошёл смысл выражения «поджилки трясутся».

Я бормотал, что понял, он переспрашивал всё ли я понял, я говорил, что да, всё, но не смотрел им в лица и думал, вот если б из нашей хаты сейчас бы пришёл с вёдрами к колонке дядя Толик, бывший чемпион области по штанге в полусреднем весе.

Нет, он не подошёл; в то утро я натаскал домой достаточно воды...

И вот теперь, перед лицом переполненного зала зрителей, я уселся перед парой своих одноклассниц, целиком осознавая всё неосмотрительность такого поступка, но почему-то не в силах повести себя иначе.

Я обернулся к ним и что-то говорил в общем предсеансовом галдеже зала, однако, Лариса хранила молчание и на мои реплики отвечала лишь Таня, пока Лариса, словно очнувшись, вдруг сказала мне:

- Не ходи за мной, а то ребята меня тобою дразнят.

Я не нашёлся что ответить, молча встал и по боковому проходу побрёл на выход вдоль стены, унося в груди осколки разбитого сердца.

А на подходе к последним рядам, моя чёрная печаль и вовсе обернулась мраком — свет в зале погас и начался фильм.

Я сел на свободное место с краю и забыл страдать дальше: ведь это же «Винниту — вождь Аппачей»!.


стрелка вверхвверх-скок