автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Сцена это сложный механизм, помимо блочной системы перемещений занавеса и электрощита со множеством рубильников и переключателей для управления её разнообразным освещением, высоко над нею расположено сложное хитросплетение металлических балок для подвески задников, светильников и боковых кулис.

Во время концертов мы не только стояли чаруясь виртуозностью Аиды и не только болтали с молдова-запорожскими танцорами балетной студии, ожидающими когда объявят их номер, но и исследовали таинственный мир закулисья.

Любознательность привела к открытию вертикальной лестницы на высокий балкончик, с которого можно вскарабкаться на балки металлоконструкций над сценой и и уже по ним пробраться на другую сторону, где точно такой же балкончик, но только без лестницы для спуска – вот и заворачивай оглобли, недальновидный чунг!

Однако, что может быть там – за этой дощатой перегородкой протянувшейся во всю ширь сцены, от стены до стены? Наверняка, чердак над зрительным залом!

Так зародился и созрел план независимого персонального доступа на киносеансы – через чердак на балкончик, оттуда на сцену, дождаться когда в зале погаснет свет потом – нырь под экран! – и ты в зале.

Рядом с вечно открытой комнатой художников на первом этаже, была ещё одна незапираемая дверь выхода под деревья глухого закоулка территории Завода, где мы давно обнаружили добротную железную лестницу с перилами вдоль стены Клуба ведущую на его крышу со свободным доступом на чердак через лаз слухового окошка. Оставалось лишь преодолеть перегородку между чердаком и сценой.

Куба почему-то не захотел идти на дело, предоставив исполнение плана мне и Чепе, и в один из тёмных зимних вечеров, прихватив, в качестве третьего, топор из Чепиного сарая, мы проникли на территорию завода, по самому удобному перелазу поверх его бетонной стены. Затем, не мешкая и беспрепятственно, мы приблизились к зданию Клуба, поднялись на чердак и осмотрелись.

Чердак оказался весьма обширным, с непонятным, но явно металлическим диском в центре диаметром не менее двух метров. Его покрывала круглая и тоже металлическая крышка, приподняв которую, мы обнаружили круглое дно с десятком узких прорезей направленных к, но не сходящихся в его центре. Местоположение объекта относительно остального чердака подсказало нам, что именно из него свисает в зал громадная люстра с висюльками мутных стекляшек. Из прорезей доносились взрывы и автоматные очереди – кино про войну способствовало исполнению наших не вполне законных намерений.

Нервно скачущий круг света карманного фонарика по утепляющему покрытию из шлака под крадущимися шагами наших ног, вскоре упёрся в широкие доски перегородки поперёк чердака. Определив, на глаз,  возможное расположение надсценного балкончика по ту сторону преграды, мы приступили к осторожному расщеплению досок посредством топора с целью прорубиться насквозь.

Доски оказались довольно толстыми и неподатливыми, к тому же нам приходилось приостанавливать работу, когда внизу наступало затишье между боями. И только лишь когда мы прорубили одну из них насквозь, стало ясно, что не будет дела:  перегородка состояла из двух досочных слоёв, с прослойкой листового железа между ними.

Топором металл не рубят, что и стало причиной не позволившей нам заиметь свой личный лаз в волшебный мир киноискусства. Умели в старину добротно строить...

А вскоре оказалось, что весь этот план не имел смысла, потому что Раиса Григорьевна научила нас брать контрамарки у директора Клуба.

Часам к шести Павел Митрофанович бывал, как правило, уже на взводе и когда кто-нибудь из детсекторников приходил к нему в кабинет с челобитьем, он, посапывая через нос, чтобы держать перегар под контролем, отрывал широкую полоску от листа бумаги на своём директорском столе и неразборчиво писал на ней «пропустить 6 (шесть) чел.», или сколько там в тот день набиралось желающих, а внизу добавлял витиеватую подпись длиною в полстроки.

С началом сеанса, мы подымались на второй этаж, отдавали драгоценный бумажный клочок тёте Шуре, и она отпирала заветную дверь на балкон, колючим взглядом сверяя соответствие нашего количества с иероглифами контрамарки...

Директор росту был небольшого, а сложения плотного, но не пузат.

Его чуть припухшее, а часто и красноватое, лицо вполне подходило такому сложению, как и сероватые волнистые волосы, которые он зачёсывал назад. Когда совместными силами работников Клуба и Завода ставили спектакль Островского «На бойком месте», он расчесал волосы на прямой пробор от затылка ко лбу, намаслил их вазелином и оказался самым натуральным купцом для пьесы из времён самодержавия.

Мурашковский же исполнял роль помещика и выходил на сцену в белой черкеске и балетных сапогах, а в изуродованной руке, вместо платка, постоянно держал нагайку.

В той постановке участвовала даже Заведующая Детским Сектором – Элеонора Николаевна.

Её должность Заведующей явно превосходила должности Художественного Руководителя, которую занимала Раиса Григорьевна, потому что Элеонора в Детском Секторе была редким явлением, вносившим с собою блеск камушков в длинных серёжках над крахмально белой блузой с кружевным воротничком. Общая великосветскость образа подчёркивалась заторможено манерными движениями рук, в отличие от энергической жестикуляции Раисы.

Единственный раз, что я видел Элеонору отдельно от тех длинных серёг, так это в спектакле, где она играла схваченную белогвардейцами большевичку-подпольщицу. Беляки посадили её в одну камеру с блатной уголовницей из Одессы (в исполнении Раисы) и Элеонора успела перевербовать её за власть Советов всего за один (и единственный) акт постановки, перед тем завхоз Клуба, Степан, и эстрадник Аксёнов, оба в гриме и белых черкесках, увели её на расстрел...

Когда директора не оказывалось на месте, приходилось покупать билет в кассе рядом с запертой дверью его кабинета.

В один из таких разов, зайдя в общий зал, я сел в ряду перед двумя своими одноклассницами – Таней и Ларисой, потому что в Клубе редко кто уделял внимание что там начиркано кассиршей на билете.

Когда-то Таня мне втайне нравилась больше, чем Лариса, но казалась слишком недостижимой, поэтому я тормознул и переключился на её подружку: после занятий в школе старался догнать Ларису по дороге домой, потому что она тоже шла на Посёлок по Нежинской, но всегда вместе с Таней, ведь они соседки.

Лариса тоже в своё время была участницей Детского Сектора и однажды я даже проводил её по Профессийной от Клуба до улицы Гоголя, потому что до своей хаты на улице Маруты она не позволила. А Таня в тот же самый период также участвовала в Детском Секторе, так что по Профессийной мы шли втроём и Таня всё время поторапливала Ларису шагать быстрее, а потом рассердилась и ушла вперёд одна.

Мы с Ларисой расстались на углу Гоголя и я пошёл вдоль неё, восторженно вспоминая милый девичий смех в ответ на мой пустопорожний трёп, однако, на подходе к Нежинской, под фонарём возле обледенелой колонки, мои восторги оборвались.

Меня окликнули две контрастно чёрные на белом снегу фигуры. Обе принадлежали ученикам нашей, тринадцатой школы – один из параллельного класса, а второй десятиклассник Колесников; они жили где-то на Маруте.

Доверительно угрожающим тоном голоса Колесников принялся мне втолковывать, что если я ещё хоть раз подойду к Ларисе, или если он услышит, или ему скажут, и вообще – я понял чтó он мне сделает?

И эти толки об общих понятиях он повторял по кругу, просто менял их очерёдность, а меня сковал страх, как нашкодившего пятиклашку, которому учитель орёт явиться завтра в школу с родителями, когда я вдруг почувствовал, что сзади кто-то схватил меня за икру, дёргает её и треплет; я оглянулся, ожидая увидеть бродячего пса, но там был только снежный сугроб и больше ничего.

В тот момент мне абсолютно полностью дошёл смысл выражения «поджилки трясутся». Я бормотал, что понял, он переспрашивал всё ли я понял, я говорил, что да, всё, но не смотрел им в лица и думал про себя, вот если б из нашей хаты сейчас бы пришёл к колонке дядя Толик с вёдрами, бывший чемпион области по штанге в полусреднем весе. Нет,  не пришёл он; утром в тот день я натаскал домой достаточно воды...

И вот теперь, перед лицом зала переполненного зрителями, я уселся рядом с парой своих одноклассниц, целиком осознавая всё неосмотрительность такого поступка, но почему-то не в силах повести себя иначе.

Я обернулся к ним и попытался заговорить сквозь общий предсеансовый галдеже и гам, однако, Лариса хранила молчание и на мои реплики отвечала только Таня, очень кратко, но тут Лариса, словно вдруг очнувшись, сказала мне:

— Не бегай за мной, а то ребята меня тобою дразнят.

Я не нашёлся что ответить, лишь молча встал и побрёл по боковому проходу вдоль стены на выход, унося в груди осколки разбитого сердца. А когда я приблизился к последним рядам, моя чёрная печаль и вовсе обернулась мраком – свет в зале погас и начался фильм. Чтобы не споткнуться в темноте, я на секундочку присел на свободное место с краю и забыл страдать дальше: ведь это же «Винниту – вождь Аппачей»!.


стрелка вверхвверх-скок