автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





А летом нас снова ждёт Кандыбино, но теперь кроме плавок и бутерброда с плавленым сырком надо прихватить с собой колоду карт.

— Чей ход?

— Твой.

— Без балды?

— Чепа ж сдавал. Ходи давай!

— Ходют тут всякие, а потом плавки пропадают...

На каждом пляжном одеяле между смородинных кустов идут баталии в «дурака», он же «подкидной», под музыку из портативных радиоприёмников.

Самым завидным считался, конечно, «Спидола», рижского радиозавода, размером с тетрадку и не толще кирпича. Его чёрный пластмассовый корпус таил телескопическую антенну, которая вытаскивалась за головку навинченную на конец самой тонкой из её секций, чтоб получилась метровая, поблескивающая никелировкой удочка для ловли коротких волн. Длинные и средние волны приёмник принимал и без высунутой антенны.

Ловить радиостанции на коротких волнах – занятие безнадёжное; половина диапазона тонет в шипении, треске и вое, которыми наши глушат «голоса» на службе у ЦРУ: «Голос Америки», «Радио Свобода», лондонскую Би-Би-Си на русском...

Так что на пляже все приёмники настроены на радиостанцию «Маяк» Всесоюзного Радио, которая каждые полчаса передавала сигналы точного времени, зачитывала краткую сводку новостей, а затем заполняла эфир концертами по заявкам радиослушателей.

Но в одиночку на Кандыбино лучше не ездить, не только из-за того, что не с кем будет перекинуться в картишки, но и для личной безопасности.

Однажды, не вняв предупреждениям Кубы и Чепы, я в одиночку переплыл Кандыбино к невысокой дамбе рыбных озёр.

На том берегу оказалась группа ребят моего возраста, один из которых обратился ко мне на украинском:

– Пеку бачыв?

– Какого Пеку?– удивился я и в ответ получил удар в челюсть, типа, разъяснение.

Они дружно плюхнулись в воду и уплыли.

Боли удар не оставил, а только обиду: что, спрашивается, я сделал этим, скорее всего загребельским хлопцам?

(...в те недостижимо далёкие времена не знал я ещё, что все мои невзгоды или радости, исходят от той недосягаемой сволочи в непостижимо дальнем будущем, которая слагает сейчас это письмо тебе, валяясь в палатке средь тёмного леса возле журчащей мимо речки Варанда́...)

Кроме  Кандыбино в Конотопе имелись и другие места купания, взять хотя бы заполненную водою балку посреди поля за Посёлком. Там иногда бывало очень даже людно, когда в летний день, не понятно с чего, на дёрн её берегов съезжалась вдруг молодёжь чуть ли не со всего города.

А пару раз наша дружная троица сгоняли на велосипедах на речку Езуч, и это уже совсем другая окраина города. Течение Езуча вдоль тихих берегов с высокой травой и толстыми ивами почти незаметно, а глубина не маленькая – в одном месте стояла даже вышка из железных труб для прыжков в воду. После первого, однометрового, уровня, лесенка из арматуры подымалась на следующие два: высотой в три и в пять метров.

Мы не сразу решились прыгнуть с трёхметрового выступа и то не «головкой», а «бомбочкой», то есть пятками книзу.

Потом мы забрались и на пятиметровую высоту, но до воды оттуда показалось настолько далеко, что мы молча слезли на предыдущий уровень, даже Куба.

Уже уезжая, мы видели как один взрослый прыгнул «ласточкой» с пятиметровой верхотуры.

Единственный недостаток Езуча в его безлюдьи – кроме нас и одинокого ныряльщика там  никого не оказалось...

А самое популярное место летнего отдыха конотопчан это, конечно же, пляжный Залив на реке Сейм, куда всего-то две остановки пригородной электричкой.

Однако, в то лето я туда не ездил. Не потому, что билет стоил двадцать копеек – в крайнем случае можно же и «зайцем», народу до Сейма набивалось столько, что контролёры не успевали пропхаться по всем вагонам за десять минут, так что не в копейках дело. И не потому, что каждое лето Сейм пожинал угрюмую жатву из двух-трёх утопленников – молодые совсем хлопцы, которых потом хоронили многолюдными похоронами. Со мной такого не могло случиться, я это знал наверняка.

Просто на Сейм ездили по выходным, как раз в дни наших с дядей Толиком выездов на рыбалку. Правда, пару раз мы заскакивали на пляж, просто проездом, с примотанными к багажнику снастями.

Однажды даже и с ночёвкой, километра за два от пляжа. Это когда дядя Витя, брат дяди Толика, приехал из Сум свататься к тёте Наташе из пятнадцатого номера на Нежинской, где Архипенки ночевали во время кончины бабы Кати.

У дяди Вити все волосы были на месте – светло-русые, зачёсанные торчком кверху, как у стиляг из начала шестидесятых. Ему уже было за тридцать, но и тётя Наташа из пятнадцатого тоже не девочка, зато вся хата безраздельно её и двух её родителей.

 На место ночёвки мы в ту субботу тоже приехали с неразлучными удочками, чтобы на следующее утро отправиться ловить рыбу, но отец тёти Наташи ещё не успел привезти на своём «москвиче» всех ночующих в условленное место.

Чтобы скоротать время, мы с дядей Толиком поехали в пионерский лагерь в сосновом лесу, за полкилометра от Залива. И пока дядя Толик сгонял ещё в какое-то «тут недалеко», я в лагере посмотрел фильм «Миллион лет до нашей эры», про то, как племя черноволосых брюнетов изгнало сына вождя по имени Тумак и он насадил на толстый кол ящера-динозавра, за что светловолосое племя блондинов приняло его к себе, ведь этим он спас ребёнка в блондинистых кудряшках.

Кино кончилось и приехал дядя Толик, предупредить, что, если спросят, так он тоже смотрел его вместе со мной, и мы покатили к месту ночёвки, где все уже собрались – тётя Люда с их дочкой Ирочкой и тётя Наташа со своим отцом, и дядя Витя с его и дяди Толикиным третьим братом.

Они, оказывается, уже поставили палатку, позади которой смутным пятном белел из темноты «москвич», а перед нею горел тихий костёрчик.

В ночном небе звёзд было больше, чем черноты. По обрывистому берегу я спустился к песчаной косе и потрогал тихое течение воды, она оказалась настолько тёплой, что я не удержался и вошёл в реку. Нырять и плавать мне не захотелось и я просто побродил по песчаному дну вдоль берега.

Вскоре к реке спустились дядя Витя и его невеста. Несмотря на её уговоры, он захотел искупаться, а я вышел из воды и поднялся наверх к костру, вокруг которого стало уже совсем темно.

Потом я подполз к краю обрыва и посмотрел вниз, там, на фоне поблескивающих в реке звёзд, два силуэта прижимались и целовали друг друга – так романтично.

Наверное, моя голова тоже различалась снизу на фоне усыпанного звёздами неба, потому что дядя Витя крикнул «падла!» и махнул рукой. Невидимая в темноте галька ударила меня в лоб, я вскрикнул:

— Мимо!– и откатился от края.

Конечно, я соврал – какой там «мимо», если такая боль.

Когда романтическая пара поднялись к костру, дядя Витя спросил у меня:

— Знаешь, что такое «напальчники»?

Я ответил, что не знаю, тогда он сказал мне встать во весь рост и, когда я послушался, упёр свой кулак мне в подбородок и резким толчком опрокинул на землю.

— Вот это и есть «напальчники»,– сказал он.

Лёжа рядом с костром, я сказал:

— Дядя Витя, у моего друга Кубы есть поговорка: «врач на больных не обижается».

Но мне всё равно было обидно.

Женщины с Ирочкой ночевали в машине, а все остальные в палатке. Наутро мы с дядей Толиком поехали в другое место ловить рыбу, но улов оказался совсем никудышным – кот наплакал.

Дядю Витю я больше не видел, потому что свадьбу гуляли в Сумах и молодожёны остались жить там же...


стрелка вверхвверх-скок