автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

В то утро стих звяк «битков» по копейкам позади спортзала.

В то апрельское ясное утро азарт перетёк в громкий спор, в котором никто никого не слушает, и на ожидание, что вот-вот подтвердятся слухи про ошибку во вчерашней программе новостей «Время» по телевизору.

Кто-то из ребят слыхал, как в Городе хлопцы из десятой школы говорили, что вчера вечером в Сарнавский лес опустился человек на парашюте.

Надо дождаться Сашу Родионенко, который хоть и переехал на Мир, но продолжает учиться в нашей школе, вот он приедет из Города и подтвердит...

Мне вспоминался полёт Гагарина, и как Титов летал целые сутки, а вечером сказал «ложусь спать», а папа засмеялся и сказал: «во, дают!»

Наши космонавты всегда были первыми, а мы, тогдашние мальчики, жарко спорили кто из нас первым услышал по настенному радио про полёт Поповича, Николаева, Терешковой...

Саша, наконец, пришёл, но он ничего не знал про парашютиста в пригородном лесу.

Значит «Время» не ошиблось и — солнце померкло в трауре.

...космонавт Владимир Комаров

...в спускаемом модуле

...при входе в плотные слои атмосферы

...погиб.

Потом в Конотоп приехал папа, а неделей позже прибыл и железный контейнер на товарную станцию, и грузовик привёз на Нежинскую видавший виды шкаф, с широким зеркалом в двери, раскладной диван, пару кресел с деревянными ручками, телевизор и прочие вещи.

( …сейчас подумаю и — оторопь берёт: как могли две семьи плюс общая баба Катя умещаться и жить в одной комнате и кухне?

Но тогда я о таком не задумывался — просто раз это наш дом и раз мы тут живём и живём так, как живём, значит по-другому и быть не может, всё — как надо, так что я просто жил и всё тут..)

На ночь мы с Сашкой укладывались на раскладном диване, а Наташа поперёк него — вдоль дальнего подлокотника у нас в ногах — вот и приходилось их поджимать, не то начнёт ворчать и жаловаться родителям на их кровати у противоположной стенки, чтоб приказали мне и Сашке не брыкаться.

А у самой к дивану ещё и стул приставлен — вытягивайся сколько хочешь, но когда я предлагал ей поменяться местами, она только крутила носом.

Семья Архипенков и баба Катя спали на кухне...

етров за триста от Нежинской, и параллельно ей, шла улица Профессийная с высоким забором из бетонных плит вокруг Конотопского Паровозо-Вагоноремонтного завода, короче — КПВРЗ.

от почему часть Конотопа по эту сторону Путепровода-Переезда назывался Посёлком КПВРЗ.

По ту сторону завода находился Вокзал и влево от него товарная станция, где длинные грузовые поезда дожидались очереди прогромыхать своей дорогой дальше, потому что Конотоп — узловая железнодорожная станция.

На товарной станции имелась даже горка для формирования грузовых составов, с которой скатывались вагоны и платформы и, визжа железом тормозных башмаков, гахкали друг об друга, а на столбах вдоль путей громкоговорители неразборчиво орали про такой-то состав на таком-то пути.

Правда, в дневное время трудовая симфония станции на Посёлке была почти не слышна, не то что в ночной тиши.

А когда ветер дул со стороны ближнего села Поповка, воздух наполнялся вонью тамошнего спиртзавода; запах не смертельный, но лучше не принюхиваться.

Профессийную с Нежинской соединяли короткие улочки; первая — по пути из школы — называлась Литейной, потому что выходила к бывшему литейному цеху, хоть его и не видно за стеной заводского забора; затем шла улица Кузнечная — напротив неё поверх стены виднелась высокая кирпичная труба; а после нашей хаты, от Нежинской ответвлялась улица Гоголя, хотя ни перед, ни позади заводского забора никакого Гоголя, конечно же, не было.

Ещё дальше по Нежинской стоял один из трёх поселковых магазинов, который так и назывался: Нежинский Магазин.

В одноэтажном, но высоком кирпичном здании имелись четыре магазинных отдела с отдельными входами с улицы: «Хлеб», «Промтовары», «Гастроном» и «Рыба-Овощи».

«Рыба-Овощи» открывался редко — кроме пыли и початой бочки солёных огурцов там, кажется, ничего и не было.

«Хлеб» работал по утрам час-полтора, пока распродадутся батоны и буханки, а потом стоял запертым до послеобеденного подвоза грузовиком с точно такой же надписью на его железной будке как и над магазином: «Хлеб».

Самым большим отделом были «Промтовары», с двумя широкими витринами, но туда почти никто не заходил и там день-деньской скучали целых три продавщицы.

Зато двум продавщицам «Гастронома» — одна на молочном отделе, а вторая на бакалее, дел хватало, порой там даже создавалась очередь, особенно если завезено сливочное масло и они большущим ножом кромсали его громадный жёлтый куб на прилавке рядом с весами, и заворачивали твои двести, или триста грамм в рыхлую синюю бумагу.

А когда в «Гастроном» заходил рабочий из завода КПВРЗ, то его отпускали без очереди, потому что деньги за водку у него уже наготове, без сдачи, к тому же ему ещё надо было вернуться на своё рабочее место, он ведь даже спецовку не переодевал, чтоб поскорее.

Выбор водок был большой, тут тебе и «Зубровка», и «Ерофеич», и «Ещё по одной…», но раскупалась только «Московская» с бело-зелёной наклейкой.

За Нежинским магазином шли ещё Слесарная и Колёсная, а в неведомой глубине Посёлка другие улицы и переулки...

В ближайшее после нашего приезда воскресенье, тётя Люда по улице Кузнечной повела меня и Наташу с Санькой на Профессийную, единственную улицу Посёлка покрытую асфальтом, по которой мы пришли в Клуб КПВРЗ, на детский сеанс в три часа дня.

Клуб был двухэтажный, но ростом во все четыре, и заднюю часть его тоже окружал высокий заводской забор из бетонных плит.

Стены здания были сложены из кирпича прокопчённого цвета, и не гладко, а со множеством арочных выступов-столбиков — словно кружевные.

Клуб почти смыкался с Главной Проходной завода, такой же дореволюционно витиеватой кладки, и, совмесно с двухэтажной заводской столовой напротив, они образовывали крохотную площадь с бюстом революционера-конотопчанина Радченко на чахлом газоне возле стеклянных стен столовой...

В высоком вестибюле Клуба возле окошечка кассы толпилась разнообразная детвора.

Один, по виду второклассник, начал приставать к тёте Люде, чтоб та дала ему десять копеек, но она прикрикнула и он отстал.

Мне показалось, что ей и самой в охотку было прийти сюда на детский дневной сеанс...

Так я узнал дорогу к Клубу, в котором кроме всего прочего находилась заводская Библиотека — два огромных зала: в первом столы с подшивками газет и высокие шкафы с остеклёнными дверцами, где виднелись знакомые ряды нечитанных работ Ленина и Маркса и прочие многотомники, а во втором нормальные полки и книги для чтения.

Конечно, я туда сразу же записался, потому что в школьной библиотеке, позади пионерской комнаты, выбирать было просто не из нечего...

Первого мая школа пошла на демонстрацию.

Сперва по булыжной мостовой улицы Богдана Хмельницкого до Базара, откуда асфальт Профессийной выводил к Путепроводу, а от Переезда — в Город, вдоль проспекта Мира под мост высокой железнодорожной насыпи, потом мимо пятиэтажек Зеленчака, до площади Мира, где, напротив фонтана и кинотеатра Мир, устанавливалась красная трибуна, перед которой весь город проходил демонстрацией, если не считать жильцов пятиэтажек вокруг площади — они наблюдали этот парад со своих балконов.

Я им немного завидовал, но вскоре перестал...

По пути до площади Мира школьной колонне не раз приходилось останавливаться в долгом ожидании, пропуская предыдущие по нумерации школы; зато нас пропускали колонны Локомотивного Депо, или Дистанции Пути Юго-Западной Железной Дороги, как было написано выпуклыми буквами на обтянутых малиновым бархатом щитах во главе их; а уже перед самой площадью нам вдруг приходилось переходить на скорую рысь, держа наперевес портретные плакаты членов Политбюро ЦК КПСС, потому что мы чересчур отстали от колонн впереди.

Поскольку прохождение школ замыкалось, фактически, нами (в городе насчитывалось четырнадцать средних школ, но во время рыси табун четырнадцатой школы смешивался с нашим) то, когда мы проходили мимо красной трибуны, репродукторы над ней уже кричали: «на площадь вступает колонна конотопского железнодорожного техникума! Ура, товарищи!» и приходилось уракать не себе.

За площадью, миновав вход в Центральный парк, дорога круто сворачивала вправо, к заводу «Красный Металлист», но мы туда не спускались, а в ближайшем переулке складывали портреты членов Политбюро ЦК КПСС и красные транспаранты в грузовик, который отвозил их обратно в школу до следующих демонстраций.

Мы тоже шли обратно, в обход площади, потому что проходы между домами выходящими на неё были загорожены автобусами — плотно, лоб в лоб — а позади них по пустой площади прохаживались милиционеры.

Но, всё-таки, это был праздник, потому что на демонстрацию мама давала нам по пятьдесят копеек на мороженое, и ещё оставалась сдача, потому что Сливочное стоило 13, а Пломбир — 18 копеек...

Когда я вернулся домой, то по Нежинской всё ещё шли школьники в белых парадных рубашках и красных пионерских галстуках, возвращавшиеся с демонстрации на Посёлок.

И тут я совершил самый первый подлый поступок в своей жизни — вышел за калитку и выстрелил в спину прохожего мальчика из шпоночного пистолета.

Он погнался за мной и даже заскочил во двор хаты, но я отбежал к будке с Жулькой и мальчик не посмел подойти, а только обзывался.


стрелка вверхвверх-скок