автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




В то утро позади спортзала стих звяк битков по копейкам.

В то апрельское ясное утро азарт перетёк в громкий спор, в котором никто никого не слушает, и сменился ожиданием, что вот-вот подтвердятся слухи про ошибку допущенную Центральным телевидением во вчерашней программе новостей «Время», потому что кто-то из ребят слыхал разговор в Городе, хлопцы из десятой школы сказали, что вчера вечером в Сарнавский лес опустился человек на парашюте. Надо дождаться Сашу Родионенко, который хоть и переехал на Мир, но продолжает учиться в нашей школе, вот он скоро приедет из Города и подтвердит...

Мне вспоминался полёт Гагарина, и как Титов летал целый день, а вечером объявил «спокойной ночи, я ложусь спать», а папа засмеялся и сказал: «во, дают!»

Наши космонавты всегда были первыми, а мы, тогдашние мальчики, жарко спорили кто из нас первым услышал по настенному радио про полёт Поповича, Николаева, Терешковой...

Саша Родионенко пришёл, наконец, но он ничего не знал про парашютиста в пригородном лесу. Значит программа «Время» не ошиблась и – солнце померкло в трауре.

...космонавт Владимир Комаров

...в спускаемом модуле

...при входе в плотные слои атмосферы

...погиб.

Потом в Конотоп приехал папа, а неделей позже прибыл и железный контейнер на товарную станцию, и грузовик привёз на Нежинскую видавший виды шкаф, с широким зеркалом в двери, раскладной диван, пару кресел с деревянными ручками, телевизор и прочие вещи.

(...сейчас подумаю и – оторопь берёт: как могли десять человек—две семьи плюс общая баба Катя—умещаться и жить в одной комнате и кухне?

Но тогда я о таком не задумывался – просто раз это наш дом и раз мы тут живём и живём так, как живём, значит по-другому и быть не может, всё – как надо, так что я просто жил и всё тут..)

На ночь мы с Сашкой укладывались на раскладном диване, а Наташа поперёк него—вдоль дальнего подлокотника у нас в ногах—вот и приходилось их поджимать, не то начнёт ворчать и жаловаться родителям на их кровати у противоположной стенки, чтоб приказали мне и Сашке не брыкаться. А у самой к дивану ещё и стул приставлен – вытягивайся сколько хочешь, но когда я предлагал ей поменяться местами, она только крутила носом.

Семья Архипенков и баба Катя спали на кухне...

Метров за триста от Нежинской,  параллельно ей, шла улица Профессийная с высоким забором из бетонных плит вокруг Конотопского Паровозо-Вагоноремонтного завода, однако, в нормальном человеческом общении это нескончаемое название укорачивалось до благозвучного КПВРЗ. Вот почему часть Конотопа по эту сторону Путепровода-Переезда называлась Посёлком КПВРЗ, или просто Посёлком.

По ту сторону завода такая же бетонная ограда отделяла его от множества железнодорожных путей Вокзала и прилегающей к нему Товарной станции, где длинные грузовые поезда дожидались очереди прогромыхать своей дорогой дальше, потому что Конотоп – узловая железнодорожная станция.

На Товарной станции имелась даже горка для формирования грузовых составов, с которой скатывались вагоны и платформы, в одиночку и сцепками, и, визжа железом тормозных башмаков, гахкали друг об друга, а на столбах вдоль путей громкоговорители неразборчиво орали про такой-то состав на таком-то пути.

Правда, в дневное время трудовая симфония станции была почти не слышна на Посёлке, не то что в ночной тиши.

А в те дни, когда ветер дул со стороны села Поповка, воздух наполнялся характерным запахом отходов  тамошнего спиртзавода, который жители Посёлка прозвали «привет из Поповки», не то, чтоб вонь была смертельной, но лучше не принюхиваться; иметь насморк в такой день было большой удачей: О, счастливчик!

Нежинская и Профессийная соединялись множеством коротких улочек; первая—по пути из школы—называлась Литейной, потому что выходила к бывшему литейному цеху внутри завода, хотя его и не видно за бетонной стеной; затем шла улица Кузнечная – напротив неё поверх стены виднелась высокая кирпичная труба, а после нашей хаты, от Нежинской ответвлялась улица Гоголя, хотя ни перед, ни позади заводского забора никакого Гоголя, конечно же, не было.

Перечисленные три улицы были, более-менее, прямыми, а дальше, до Нежинского Магазина и после него, пролегала сеть проулков в разнообразных направлениях, которые, в конце концов, тоже выводили к заводской стене, если знаком с навигацией в их фиордах.

Нежинский Магазин назывался так, потому что он стоял на улице Нежинской и был самым крупным из трёх магазинов на Посёлке.

В одноэтажном, но высоком кирпичном здании размещались четыре магазинных отдела, каждый со своим отдельным входом с улицы, под соответствующими надписями по жести вывесок: «Хлеб», «Промтовары», «Гастроном» и «Рыба-Овощи».

«Хлеб» работал по утрам час-полтора, пока не раскупят батоны и буханки, чтоб можно было запереть пустой отдел до подвоза следующей партии батонов и буханок во второй половине дня грузовиком-фургоном конотопского хлебзавода  с точно такой же надписью на  железном борту: «Хлеб».

Следом шёл самый просторный отдел – «Промтовары», имевший две широкие витрины с коробочками сигнализации о взломе притиснутыми изнутри к их пыльному стеклу. Целых три продавщицы скучали там день-деньской, присматривая за товарами внутри длинных столов со стеклянным верхом, потому что к ним почти никто не заходил. Таким ассортиментом жители Посёлка предпочитали отовариваться в центре Конотопа, на поселковом диалекте – «съездить в Город».

Зато двум продавщицам за дверью «Гастроном»—одна в молочном отделе, другая в бакалейном—дел хватало, порой там даже создавалась очередь, если завезли сливочное масло и продавщицы не успевали кромсать большущим ножом его громадный жёлтый куб на прилавке рядом с весами, чтобы завернуть твои двести, или триста грамм в рыхлую синюю бумагу.

А если в «Гастроном» заходил рабочий из завода КПВРЗ, то его отпускали без очереди, потому что копейки на водку у него в кулаке уже чётко посчитаны и не раз, там без сдачи, кроме того его ждут сотрудники на рабочем месте, он ведь даже спецовку не переодевал, чтоб поскорее.

Выбор водок был достаточно широк, разных цветов и названий, тут тебе и «Зубровка», и «Ерофеич», и «Ещё по одной...», но все покупали только «Московскую» с бело-зелёной наклейкой.

А заключительный отдел, «Рыба-Овощи», вообще не открывали, чтоб не тревожить дрёму   початой бочки солёных огурцов и пустых полок с запахом сухой земли от картошки распроданной в прошлом году.

За Нежинским Магазином шли ещё Слесарная, затем Колёсная, а в пока что неисследованных глубинах другие улицы, проулки, тупички Посёлка...

В ближайшее после нашего приезда воскресенье, тётя Люда вывела меня и Наташу с Санькой вдоль улицы Кузнечная на Профессийную, единственную улицу Посёлка покрытую асфальтом, двигаясь по которой в направлении Базара, мы пришли в Клуб КПВРЗ, на детский сеанс в три часа дня.

Клуб имел два этажа, но ростом был во все четыре, и заднюю часть его тоже окружал высокий заводской забор из бетонных плит. Его могучие стены из кирпича прокопчённого цвета несли множество арочных выступов-столбиков и торец здания почти смыкался с Главной Проходной завода,  такой же дореволюционно-кружевной витиеватой кладки, и, совместно с двухэтажной заводской столовой напротив, они образовывали крохотную площадь с бюстом революционера-конотопчанина Степана Радченко на чахлом газоне возле  стен заводской столовой – куб мутно темнеющего стекла в стиле модернизма...

В высоком вестибюле Клуба разнообразная, но одинаково шумная детвора толпилась к окошечку в обитой жестью двери кассы. Один, по виду второклассник, начал приставать к тёте Люде, чтоб та дала ему десять копеек на билет, но она гаркнула на его нытьё и он заткнулся. Мне показалось, что ей и самой в охотку было окунуться в этот галдёж малолеток перед дневным сеансом...

Так я узнал дорогу к Клубу, в котором кроме всего прочего находилась заводская Библиотека, два огромных зала: в первом с десяток столов под тяжкими стопками газетных подшивок и высокие шкафы с остеклёнными дверцами, чтобы виднелись давно знакомые ряды нечитанных работ Ленина, Маркса с Энгельсом, и прочие многотомники, а во втором уже нормальные полки с книгами для чтения.

Конечно, я сразу же записался, потому что в школьной библиотеке, позади пионерской комнаты, выбирать было, практически, не из нечего...

Первого мая школа пошла на демонстрацию. Портреты на палках в руках учеников (один на троих, чтобы менялись) украшали школьную колонну представляя текущих Членов Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Ученицы несли по два-три воздушных шарика, учительницы – небольшие букеты цветов, парни из выпускного класса – пару кумачовых транспарантов с белыми надписями, что СССР оплот мира.

Под предводительством группы учителей во главе колонны, мы вышли к Базару по булыжной мостовой улицы Богдана Хмельницкого, где Профессийная делилась с ней своим асфальтом для нырка в Путепровод, а на той стороне Переезда свернули направо вдоль широкого проспекта Мира с мостом в высокой железнодорожной насыпи вдали, потом мимо пятиэтажек жилмассива Зеленчак, до центральной площади города – Площади Мира. Проспект Мира отделял Площадь Мира, с её гранитным кольцом никогда не работающего фонтана перед гранитными ступенями регулярно работающего кинотеатра Мир, от здания Городского Совета в зелёном сквере напротив. По праздникам центральная аллея сквера баррикадировалась красной трибуной, чтобы населению было мимо чего проходить в демонстрации, за исключением жильцов пятиэтажек рядом с площадью, которые наблюдали этот парад со своих балконов. Я им немного завидовал, но вскоре перестал...

На пути к площади Мира колонне школы номер тринадцать не раз приходилось останавливаться в долгом ожидании, пропуская предыдущие по нумерации школы; зато нас пропускали колонны Локомотивного Депо, или Дистанции Пути Юго-Западной Железной Дороги, как было написано выпуклыми буквами из пенопласта на обтянутых малиновым бархатом щитах во главе их. Ни трамваи, ни автотранспорт не появлялись на проспекте Мира, а только люди, множество людей, что запрудили его тротуары и стояли там как берега  у потока людей в проходящих мимо колоннах и это делало этот день непохожим на все остальные.

Перед выходом на саму площадь нам вдруг приходилось переходить на скорую рысь, с портретными плакатами членов Политбюро ЦК КПСС наперевес, потому что, как обычно, мы слишком отстали от предыдущих колонн.

Поскольку прохождение школ замыкалось, фактически, нами (в городе насчитывалось четырнадцать средних школ, но во время рыси табун четырнадцатой школы смешивался с нашим) то, когда мы запыхавшись шагали мимо красной трибуны, репродукторы над ней уже кричали: «на площадь вступает колонна конотопского железнодорожного техникума! Ура, товарищи!» и приходилось уракать не себе.

За площадью, миновав вход в Центральный Парк Отдыха, дорога круто сворачивала вправо, к заводу «Красный Металлист», но мы туда не спускались, а в ближайшем переулке складывали членов Политбюро ЦК КПСС и красные транспаранты в грузовик, который отвозил их обратно в школу дожидаться следующих демонстраций в запертой комнате заавхоза.

Мы тоже отправлялись обратно, но пешком, в обход площади, потому что проходы между домами выходящими на неё были загорожены автобусами—плотно, лоб в лоб—а позади них по пустой площади лениво прохаживались милиционеры.

Но, всё-таки, это был праздник, потому что на демонстрацию мама давала нам по пятьдесят копеек на мороженое, и ещё оставалась сдача, потому что Сливочное стоило 13, а Пломбир – 18 копеек. Женщины в белых халатах продавали его из фанерных ящиков-холодильников с двойными стенками на каждом перекрёстке проспекта Мира закрытого для всех видов транспорта...

Когда я вернулся домой, то по Нежинской всё ещё шли школьники в красных пионерских галстуках на белых парадных рубашках, возвращаясь с демонстрации на Посёлок.

И тут я совершил самый первый в своей жизни подлый поступок – вышел за калитку и подло выстрелил в спину прохожего мальчика из шпоночного пистолета. Он погнался за мной и даже заскочил во двор хаты, но я отбежал к будке с Жулькой, который громко лаял и дёргал свою цепь, и мальчик не посмел подойти, а только обзывался.


стрелка вверхвверх-скок