автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Директор школы, Пётр Иванович Быковский, в отличие от своего однофамильца космонавта Быковского, отличался богатырским телосложением. Когда вся школа строилась в длинном—от учительской и аж до спортзала—коридоре на общешкольную линейку, то доски крашеного пола жалостно поскрипывали под мерными шагами директора вдоль строя.

Могучий купол его лысины, с поперечными прядями зачёса, возвышался на полголовы даже над строем самого высокого – выпускного класса. Взгляд тяжеловеких глаз, сонно скользнув по тебе, заставлял внутренне стиснуться, несмотря на то, что это не на тебя пришла бумага из детской комнаты милиции и не тебя сейчас он вызовет и велит встать перед строем.

Нечему удивляться, что когда наша классная, Альбина Георгиевна, сказала мне остаться после уроков и зайти в кабинет директора, потому что он вызывает – сердце моё упало.

Вот так—с упавшим сердцем и поджавшейся селезёнкой—я робко постучал в высокую дверь его кабинета, сопровождённый  непонимающими, но прощальными взглядами Кубы и Чепы...

В длинном и узком кабинете с одним окном напротив двери, Пётр Иванович сидел за столом, что едва доставал ему до пояса, в профиль к входящим. Он велел мне сесть на один из стульев с прямыми спинками, построившихся в рядочек под стеной напротив его стола.

Я выжидающе сел, а он раскрыл тонкую тетрадь и долго молчал, глядя в неё и недовольно двигая толстыми, чётко очерченными губами.

— Тут вот твоё сочинение по русской литературе,– объявил он наконец.– Вот ты тут пишешь, что летом небо не такое голубое, как осенью.

Он заглянул в тетрадку и вычитал:

— «...летом оно как бы пропылённое по краям...». Где это ты видел такое небо?

Я узнал неполную цитату – этим предложением открывалось моё сочинение на вольную тему «Я сижу у окна и думаю...», которое нам задавали на дом на прошлой неделе.

— На Нежинской,– ответил я.

Он начал мне втолковывать, что абсолютно неважно – на Нежинской, или Профессийной, да хоть даже на Деповской, но небо везде одинаково голубого цвета, хоть в центре, хоть по краям, и что голубой – он всегда голубой; и летом он голубой, и осенью тоже голубой, потому что голубой он голубой и есть.

На мою робкую попытку как-то защитить возможность градации голубизны, он снова повторил свои увесистые доводы и я сдался.

— Да, одинаковое,– сказал я.

— Вот и хорошо, значит это предложение у тебя неправильное.

Так мы и продолжали; с неоспоримой убедительностью он разбивал в пух и прах каждое из предложений в моём сочинении, не пропуская ни единого, а я, после бесполезного непродолжительного сопротивления, сдавался.

Из левого нижнего угла в окне расходились тонкие прутья белой решётки, стены стискивали высокий потолок коридорообразного кабинета, надо мной нависал тумбовый стол подпиравший тушу директора с выпуклолобой сферой его черепа под паутиною зачёса на лысине, как на недвижном глобусе, запертом в комнате завхоза...

И я отрёкся, построчно, от начала и до конца, отрёкся от всех и каждого из предложений в своём сочинении.

Да, Пётр Иванович, вы правы, она совершенно не вертится...

Нет, конечно же, я хочу писать по шаблону продиктованному учительницей литературы: «идя по улице, я случайно услышал, как прохожие школьники спорят о Татьяне Лариной и, придя домой, сел у окна и снова задумался о ней и начал заново анализировать её социальное происхождение и любовь к русской природе...»

Да, это неправильно, будто школьники могут спорить про мотоциклы, каратэ и рыбалку, но только не про Татьяну Ларину; это совершенно необдуманно и ошибочно.

Когда я согласился с ним по всем пунктам, директор отдал мне тетрадь и сказал, что я могу идти, но чтобы ещё раз подумал.

Я вышел в давно опустевшую школу. От входной двери слышалось погромыхивание вёдер о железо раковин и шум воды из кранов – уборщицы уже приступили к мытью полов. Оглушённо прошёл я мимо этих пяти кранов, не глядя на своё отражение в зеркалах над пятью раковинами.

 С той же прилипчивой ошеломлённостью, спустился я с высокого кирпичного крыльца, с неясным чувством, что я это как-то не совсем я, и не знаю теперь что и как вообще.

Должно быть, примерно так чувствовал себя и Галилей, только что предав своё открытие.

У ворот я остановился и открыл тетрадку. В конце сочинения стояла дробная оценка: в знаменателе—за содержание—пусто, в делителе—за грамматические ошибки—четыре.

А потом, теми же красными чернилами, заокругленно красивым почерком, Зоя Ильинична на четырёх страницах написала своё личное сочинение, что я неправ и советская молодёжь не такая, как представлена мною, что мне надо вспомнить крылатые слова Николая Островского из его романа «Как закалялась сталь», и вспомнить героев-краснодонцев...

(...в дальнейшем я писал по шаблонам – не вышел из меня Виссарион Белинский, неистовый российский блоггер XIX-го века, отчикнули в зародыше.

Чем объяснить заботу и внимание педколлектива школы к моей зачаточной пробе пера? Их поколение взрастало под урчанье мотора «чёрных воронков»на холостом ходу в ожидании, когда выведут очередную группу схваченных «врагов народа», ну, и, естественно, подстраховались, на всякий...)

Кабинет физики в нашей школе располагал хорошим оборудованием.

На окнах висели шторы из плотной синей материи на железных колечках, чтоб задёргивать их для показа учебных фильмов по разным предметам, причём без всякого экрана – фильмы проецировались на большой квадрат матового стекла над классной доской, прямо тебе двухметровый телевизор.

Кинопроектор же размещался в глухой комнате позади этой классной доски и остеклённого квадрата. Помимо проектора и жестяных коробок с фильмами, в ней громоздилось множество полок с различными линзами, штативами, реостатами, разновесами и прочими несметными богатствами в коробочках, шкатулочках, футлярах – для демонстрации опытов представленных в учебниках физики и химии, и на отдельном табурете стояла серая бандура двухдорожечного магнитофона «Сатурн» с плёнкой на белых бобинах.

Киномеханик и хранитель всей этой сокровищницы – учитель физики Эмиль Григорьевич Бинкин, спокойный красавец лет тридцати с чуть удивлённо приподнятыми на прямой лоб бровями, навстречу вьющейся пряди чёрных, как смоль, волос, что хорошо сочетались со смугловатой кожей его лица.

На переменах он что-то складывал-перераскладывал в заветной комнате, высвистывая—утончённо, чётко, без малейшей фальши—всевозможные мелодии.

У меня к нему было насторожённое отношение. Во-первых, за то, что на его физике не почитаешь.

Обычно, я приносил в школу какую-нибудь библиотечную книгу, а во время занятий откидывал крышку парты, клал книгу на полочку для портфеля и – вперёд, капитан Блад, на абордаж!

Учителям в радость – совсем тихий, никому не мешаю. Некоторых, правда, заедало – видно же, что не уроком занят, вот и пытались поломать безмятежную уравновешенность мирного сосуществования

— Огольцов! Что я только что сказала?

Однако, при погружении в мир иной—антарктико-тропически-марсианский—я не полностью отключался от окружающей школьной действительности и какой-то поплавок на краю сознания принимал, как отдалённый фон, звуки текущего урока.

— Огольцов!

...ага, пора выныривать...И память отматывает запись фона на полминуты обратно.

— Вы, Алла Иосифовна, сказали, что read это неправильный глагол.

— Садись!

А потом, на родительском собрании, она пожалуется маме:

— Вот вижу же, что совсем не тем занят, а поймать не могу.

У Бинкина проблем с ловлей нет, он не просит повторить, а просто задаёт вопрос:

— Ну, и что из этого следует? Огольцов?

И тут уже механическая перемотка фона не спасает, ведь надо делать выводы из того, чего не знаешь, к тому же под прицелом ироничного взгляда тёмных глаз поверх тонкой оправы очков. Он убивал своей невозмутимостью и, казалось, ему даже известно было на какой странице раскрыта книга для контрабандного чтения.

Пришлось хоть иногда готовить домашку по физике, а чтение во время школьных занятий перенести на химию и прочие науки.

Так что с Бинкиным я не связывался и один лишь только раз позволил себе пререкаться с ним по поводу насчёт разности температуры тел, когда он спросил одинакова ли температура картошки и окружающего её супа в кастрюле, а я сказал, что нет, разная.

— Увы, физика утверждает, что да, одинаковая.

— Вчера на обед я суп ел и ничего – нормально, а как раскусил картошку, то язык обжёг. Куда эта физика смотрела?

Смех учеников смешался со звонком на перемену...

Вот почему меня так удивило, когда наша классная, Альбина Георгиевна, объявила, что в воскресенье, в одиннадцать часов я должен явиться в одиннадцатую школу на общегородскую олимпиаду по физике.


стрелка вверхвверх-скок