автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

А приёмник лучше всего включать ночью.

Во-первых, ежедневно передают «Концерт после полуночи», в котором не только Георг Отс, но и Дин Рид бывает.

Потом, с часу до двух, «Для тех, кто в море» — морякам торгового флота и рыболовецких траулеров и там вообще такие рокэнролы врубают — закачаешься, да оно и понятно, они же в загранку ходят, им одной Людмилы Зыкиной уже мало.

А где-то с четырёх и почти до шести джаз играет — рояль, контрабас и ударник, но какую музыку делают!

«Прослушайте, пожалуйста, этюд «Весеннее настроение»…», и такое сбацают — улёт!

Ну, а в шесть ноль-ноль звучит гимн Советского Союза и дальше уже заводится обычный «Маяк»...

Один раз я так и не заснул всю ночь, потому что, когда только ещё начинало светать, надо было съездить на Болото и привезти оттуда на велике охапку сена для двух наших кроликов; вдоль Рощи, много стогов заготовлено.

Кроликов Чепа дал, у него их целых пять клеток, вот отец и велел раздобыть кормá нашей паре.

А потом я подумал — день уже начался, интересно: сколько смогу продержаться без сна?

Где-то к полудню, когда я играл в шахматы с Серёгой Чаном у них на крыльце, на Гоголя, рядом с колонкой, чувствую, что звуки разговора как-то очень издалека доходят и толком уже не врубаюсь что конкретно мне говорят.

Вобщем, вернулся к себе на дачную полку и — заснул, а когда встал — вокруг светло, захожу в хату — на ходиках пять часов, но по календарю уже следующий день.

Выходит, я проспал больше суток?

Все смеются, говорят:

- Да! Здоров ты спать!

Потом оказалось, что дядя Толик придумал оторвать сегодняшний листок календаря.

Вобщем, кролики у нас тоже совсем недолго продержались...

В то августовское воскресенье я опять поехал на Сейм велосипедом, но уже один.

Знакомая дорога куда быстрее стелится под спицы, тем более, что гнал я совсем налегке — Сашка с Наташкой тоже собрались приехать на сеймовской пляж двухчасовой электричкой и подвезти мне пожевать чего-нибудь.

Разве ж я знал, что от велопробега и купаний так сильно есть захочется, живот аж подвело, и я уже смотреть не мог, как пляжники скликают друг друга, усаживаются в кружок на разостланные по песку одеяла-покрывала и начинают уминать свои вкуснятины.

Ну, долго мне ещё маяться?.

И я навострял уши, когда в разных концах пляжа разные приёмники, настроенные на один и тот же «Маяк», начинали объявлять одно и то же точное время после шестого сигнала «пиии!»

Наконец, по мосту через Сейм прогрохотала двухчасовая электричка на Хутор Михайловский.

От сосновой рощи за полем показались группки пешеходов, но ни в первой волне вновь прибывших, ни в последующих мои сестра с братом так и не появились.

Что за дела? Договаривались же — буду ждать их на пляже: жрать охота!

Тут ко мне подошёл Саша Плаксин, он тоже жил на углу Гоголя, напротив колонки.

Наташа сказала ему передать мне, что они не приедут, потому что мы идём на день рожденья к дяде Ваде и мне надо ехать прямо к нему.

- Всё? Больше ничего не передавала?

- Нет.

Ну, правильно — зачем набивать желудок, когда идёшь на день рожденья, и я поехал обратно с желудком прилипшим к хребту.

Знакомая дорога уже не казалась такой короткой, педали отяжелели и я уже не спринтовал, а крутил их с заметной натугой, под вертевшуюся в уме заунывную песню разбойников из кинофильма «Морозко»:

- Ох, и голодно нам…
Ох, и холодно нам…

Лес кончился, тропа пошла вдоль железнодорожной насыпи, а впереди ещё больше половины пути.

До чего, всё-таки жрать хочется…

Когда показался большой щит с надписью «Ласкаво просимо!», что отмечал черту города, я почувствовал, что дальше не могу и завернул в заросшую травой канаву тянувшуюся к лесополосе.

Однако, вдоль всей той канавы не оказалось ни одной былинки из тех, что мы когда-то показывали друг другу на Объекте, а сплошь один лишь спарыш да такие же горькие одуванчики.

Ну, ещё травинки всякие, с метёлочками наверху, я выдёргивал у них эти верхушки, хотя бы пожевать мягкую часть стебелька, но нет, это не еда…

И, просто малость повалявшись меж несъедобных трав, я поехал к дяде Ваде домой, где оказался самым первым из гостей.

До этого момента я почему-то воротил нос от сала, и мама мне всегда говорила:

- Так может тебе марципанов подать на блюдечке?

Но с того летнего дня я точно знаю — нет ничего вкуснее ломтя сала на краюхе чёрного хлеба.

( …кому-то не кошерно? Ну, и ладненько! Мне больше достанется!..)

В июле мы — брат с сестрой и я — поехали в военно-патриотический лагерь в городе Щорс, когда в школе предложили путёвки, совсем недорого.

Пришлось мне снова одевать пионерский галстук.

Щорс стоит в стороне от больших магистралей, поэтому туда пришлось тащиться часа четыре на дизельном поезде.

Там нас ждала обычная пионерлагерная рутина: линейки, мёртвый час после обеда, редкие выходы через город к речке — купаться возле железнодорожного моста; хорошо, хоть в лагере оказалась библиотека...

Правда, случился один необычный день, когда после подъёма в столовую собрались одни только ребята и старшая пионервожатая объявила, что наших девочек похитили и после завтрака мы выйдем их искать.

Ну, прямо как игры детства: «казаки-разбойники» — отыскивать полонянок по стрелам на песке лесных тропинок...

Там, где лес кончился и пошли невысокие ряды сосновых лесопосадок, дорога вывела на перекрёсток: ну, и куда теперь?

Следопыты-спасатели разделились на мелкие поисковые партии.

Я и ещё двое ребят пошли направо.

Дорога вернулась к опушке и привела к одинокой хате за низким штакетником, наверное, жилище лесника.

Во дворе тишина, и ни души, даже собаки нет, а поближе к хате, в тени под деревом, пустой гроб стоит на земле и рядом его крышка.

А что ещё остаётся делать, если тебе в детстве баба Марфа читала «Русские былины»?

Конечно же, я лёг в этот гроб и попросил ребят накрыть меня крышкой — как Святогор просил Илью Муромца.

Просьбу сразу же удовлетворили, я полежал в тесной темноте, совсем не страшной, с приятным запахом свежей стружки, но когда попробовал сдвинуть крышку, та и не шелохнулась, наверное, под весом усевшихся сверху.

Кричать я не стал по причине начитанности, зная, что от каждого вопля, как от удара мечом Ильи Муромца, гроб будет окольцовываться дополнительным железным обручем.

Я подождал ещё немного, а потом легко сдвинул крышку в сторону.

Вокруг было тихо и пусто, ребят, как видно, жуть взяла от сидения в безлюдном дворе на упорно молчащем гробу и они смылись.

Когда я вернулся к перекрёстку, все уже были в сборе, и похищенные девочки тоже, потому что в лагере всех уже ждал обед...

До конца смены я не пробыл; старшей пионервожатой позвонили из конотопского горкома комсомола и сказали, что мне нужно ехать в лагерь подготовки комсомольского актива в областной центр, город Сумы.

В последний вечер перед отъездом, в лагерь пришли местные щорсовцы и хотели устроить мне разборку.

Они даже всовывались в окна спальни и жестами намекали, что всё, мне — кранты.

То ли я неудачно им как-то возразил во время купания под мостом, или какая-то девочка из местных, которые тоже отдыхали в лагере, пожаловалась им, что я слишком много о себе воображаю и выделываюсь.

Но влезть они не отважились, потому что в спальне была вожатая.

Ей потом пришлось ещё сопровождать меня через тёмный лагерь в отряд моих сестры и брата — попрощаться перед отъездом...

В сумском лагере подготовки комсомольского актива ребят из Конотопа было четверо и мы жили в палатке с четырьмя койками на песчаной земле, а обе наши девушки в одной из спален длинного одноэтажного корпуса.

Помимо палаток и корпуса, в лагере было отдельное здание столовой и сцена-раковина перед рядами скамеек из брусьев, в окружении полузасохших сосен.

На этих скамейках мы до обеда записывали лекции в выданные нам блокноты — убей не помню о чём.

Когда-то, в пионерлагере за Зоной, палатка старшего отряда казалась мне частью волшебно-былинного мира, я испытывал чувство благоговения в зачарованном пространстве меж её стен с трепетными тенями листвы на тёплом от солнца брезенте.

Теперь же, в лагере комсомольского актива, палатка, где мы валялись поверх армейских одеял на койках, была просто палаткой без всякого театра теней по сторонам.

( …как много мы теряем вырастая…)

Я был самым младшим в конотопском отряде и помалкивал, когда ребята постарше вели солидные беседы про преимущества «волги» над «победой», и о правильной обкатке мотоциклов, и что какой-то сосед женился в возрасте восемнадцати лет от роду; идиот — ему ещё надо во дворе в футбол гонять с пацанами...

Один из наших умел играть на гитаре, которую одалживал у кого-то в длинном корпусе.

В его репертуаре насчитывалось всего две песни — про город, куда не найти дороги, а у его жителей мысли и слова поперёк, и руки любимых вместо квартир; и другая про хорошую анашу — «…идёт скелет, за ним другой…»

Но и на эти две всегда сходилась аудитория из соседних палаток, а также девушки из длинного корпуса.

Я попросил его научить меня игре на гитаре и он показал два аккорда, чтоб я тренировался выбивать ритм «восьмёрку».

На кончиках пальцев левой руки пробороздились глубокие вмятины от гитарных струн, которые я до боли притискивал к грифу, но больно уж хотелось научиться...

В КВН против команды сумчан мы проиграли, однако, не в конкурсе приветствия, которое я ниоткуда не сдирал.

В нём мы вышли как заблудившиеся инопланетяне:

- Мы на Марс собирались,
Йе! Йе!
А попали мы к вам!
Йе! Йе!
Йе! Йе!

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок