автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Летом родители купили козу на Базаре, потому что когда папа получил свою первую зарплату на заводе и принёс отдавать маме 74 рубля, она растерянно посмотрела на деньги и спросила:

— Как? Это всё?

Белая коза понадобилась, чтоб жить стало легче, но на самом деле она только усложняла жизнь, потому что мне приходилось водить её на верёвке в улицу Кузнечную, или Литейную, чтоб она щипала там пыльную траву под ветхими заборами. От её молока я отказывался наотрез, хоть мама уговаривала, что козье это очень полезно. Вскоре её зарезали и нажарили котлет, но их я и пробовать не стал...

Иногда в обеденный перерыв к нам на хату приходил с завода сын бабы Кати – дядя Вадик в рабочей спецовке. Он упрашивал бабу Кати дать ему поллитра самогонки, потому что хлопцы ждут, но она почти всегда отнекивалась.

У дяди Вадика были блестящие чёрные волосы и кожа оливкового оттенка, как у юного Артура в романе Лилиан Войнич, и чёрные усы щёточкой. На правой руке у него не хватало среднего пальца, отрезанного в самом начале трудового пути.

— Ну, я смотрю, понятно – это вот палец мой на станке лежит, но откуда вода на него капает? Тю! Так это ж слёзы у меня – кап-кап!– рассказывал он нам.

Врачи хорошо зашили культю, она вышла гладкой и без шрамов, так что когда дядя Вадя крутил дулю, то та у него получалась двуствольной. Очень смешно, и фиг кто сможет повторить.

Жил он в районе Автовокзала в хате своей жены Любы и тёщи и за это принадлежал к разряду примаков.

Нелегка примацкая доля – ему приходится быть ниже травы, тише воды и называть тёщу «мамой», и мыть ноги курам, которых она держит во дворе, перед тем как те отправятся на насест...

Мы все любили дядю Вадю – он такой смешной и добрый, всегда с улыбкой и особым обращением:

— Ну, как вы, детки золотые?

А у его сына разноцветные глаза: один синий, а другой зелёный...

В возрасте десяти лет, когда за стенкой, в хате Пилюты, квартировал немецкий штаб, Вадик Вакимов залез на забор и попытался обрезать телефонный кабель их штабной связи. Немцы на него наорали, но не стали расстреливать на месте.

Когда я спросил зачем он решился на такое, дядя Вадя ответил, что уже не помнит. Но вряд ли он мечтал стать пионером-партизаном, посмертным Героем Советского Союза, скорее всего захотелось добыть разноцветных проводков из телефонного кабеля, потом из них плетут красивые столбики и даже перстни-колечки...

По пути в Нежинский Магазин, меня обогнали двое ребят на одном велосипеде. Сидевший сзади на багажнике спрыгнул вдруг на землю и отвесил мне крепкую пощёчину.

Конечно, это было беспредельным оскорблением чести, а он на полголовы ниже меня, но я побоялся драться – мало того, что не умею, так ещё и второй, который тоже слез с велосипеда, был явно старше меня.

— Говорил же тебе, что получишь,– сказал коротышка и они укатили.

Я понял кому стрелял в спину...

Взрослые киносеансы в Клубе начинались в шесть и в восемь часов вечера. Кино показывали на втором этаже, куда вели два пролёта мощных ступеней лестницы из крашенных досок. Верхняя площадка, несмотря на два высоких окна, хранила постоянную сумрачность, была вымощена керамической плиткой и имела три двери.

За дверью направо открывался небольшой зал с телевизором перед десятком рядов обращённых к нему пустых  зрительских кресел, и с крутой железной лесенкой в кинобудку, но зал этот был проходным, сменяясь просторами громадной Балетной Студии. Однако, с кинобилетом в кармане туда идти незачем, лучше вернуться к остальным двум дверям на площадке.

Первая из них вела на балкон зрительного зала и была вечно заперта, а вторую, приглашающе распахнутую,  охраняла вечно чем-то недовольная тётя Шура в своём неизменном головном платке, что топорщился как кованый шлём витязя; для угрюмой проверки и обрывания контрольной полоски на кинобилетах.

Пол в широком зрительном зале чуть покато спускался к сцене с крылечками перед парой дверей по бокам от неё. Однако, эти подробности скрывал широкий белый экран натянутый между боковыми стенами и только в случае концерта или постановки кукольного театра этот экран сдвигался к стене слева, обнаруживая тёмно-синий бархат занавеса сцены.

Под потолком вдоль каждой боковой стены тянулся балкон с нашлёпками гипсовой лепнины, но до сцены ни один из них не дотягивался, а у задней стены оба круто спускался к своей запертой снаружи двери, чтобы не загораживать бойницы кинобудки откуда изливался на экран трепещущий луч света с кинофильмом...

В вестибюле на первом этаже, между дверями кассы и кабинета директора, висел холст на мощной раме со списком фильмов для показа в  текущем месяц, они менялись каждый день, кроме понедельника, когда в Клубе кино вообще не крутили. Список помогал заранее определиться на какое число просить у мамы двадцать копеек на билет.

Летом расходы на кино исчезали совершенно, потому что возле спуска в Путепровод, позади длинной ветхой двухэтажки, находился парк КПВРЗ, где кроме трёх аллей, пустующей танцплощадки и пивного павильона был летний кинотеатр, ограждённый забором, где имелись удобно расположенные щели для кинопросмотра одним глазом.

Сеанс начинался после девяти вечера, как только сгустятся сумерки, более точным сигналом служил резкий обрыв музыки, которую киномеханики запускали по приходу в парк.

Однако, выстоять полтора часа уткнувшись носом в шершавые от непогоды доски не так уж и легко, а сиганувшего через забор бдительная тётя Шура всё равно отыскивала и выводила, поэтому юные кинолюбители занимали выгодные для сидения места на старых яблонях позади кирпичной кинобудки. Если же развилка окажется слишком тесной, или сук под тобой чересчур узловатым, в следующий раз догадаешься прийти пораньше и выбратьь место покомфортней...

По ходу фильма, летняя темень сгущалась вокруг двух-трёх неярких фонарей в аллеях парка, а в небе между яблоневых листьев проступали звёзды.

На экране «Весёлые Ребята» с Леонидом Утёсовым тузили друг друга барабанами и контрабасами, а в менее уморные моменты можно запустить руку в листву над головой, чтоб в каком-нибудь созвездии Волос Вероники нашарить мелкое, кислое-прекислое яблоко и мелко покусывать его твёрдокаменный несъедобно кислющий бок.

После хорошего фильма, как тот с Родионом Нахапетовым – без драк, без войны, а просто про жизнь, про смерть, про любовь и красивую езду на мотоцикле по мелководью, зрители выходили из ворот парка на булыжную мостовую улицы Будённого без обычных свистов и гиков, а притихшей негустой толпой людей словно бы породнённых сеансом и шли сквозь темень тёплой ночи, редея рядами на раздорожьях, к фонарю у перекрёстка улиц Богдана Хмельницкого и Профессийной, напротив Базара...

Но главное, из-за чего ребята ждут лето – это купание. Открытие купального сезона на Кандыбине в конце мая – знак наступившего в Конотопе лета.

Кандыбино – это ряд рыбных озёр по разведению зеркального карпа, из которых вытекает речка Езуч, а по озёрным дамбам изредка проезжает обходчик на велосипеде, чтоб пацаны не очень-то браконьерничали своими удочками. В крайнем из озёр карпов не охраняют – оно оставлено для купания отдыхающих пляжников.

Но, чтобы начать хождение на Кандыбино, надо знать как туда идти.

Мама сказала, что девчонкой бывала там, но вряд ли сможет объяснить где это и лучше спросить у дяди Толика, который и на работу, и с работы, и вообще везде, ездит на своей «яве» – уж он-то все дороги знает.

Найти  Кандыбино, по его объяснениям, проще простого: идёшь в Город по проспекту Мира и за мостом железнодорожной насыпи тут тебе сразу поворот направо, пропустить невозможно, это ромненская трасса.

Спускаешься по той дороге до перекрёстка и там тоже направо, пока не появится железнодорожный шлагбаум, от него свернуть влево и – вот тебе и Кандыбино.

Младшие, конечно же, увязались идти со мной. Мы взяли старое постельное покрывало, чтобы на нём загорать, положили его в плетёную сетку-авоську вместе с бутылкой воды, и пошли на Переезд, откуда начинался проспект Мира.

Путь  до насыпи был знаком по первомайской демонстрации. Мы прошли под мостом и вот она, дорога вправо – прямо под насыпью. Правда, на трассу мало похожа – никакого асфальта, но всё-таки дорога, вполне широкая, и первая за мостом направо.

Мы свернули на неё и пошли вдоль крутой высокой насыпи, а дорога становилась всё уже, превращаясь в широкую тропу, потом просто в тропку, которая скоро тоже пропала.

Пришлось подняться на насыпь, повытряхивать песок из сандалий и топать дальше по шпалам и рельсам. Наташа первой замечала поезда настигавшие нас сзади, и мы спускались на неровный щебень отсыпки, уступая путь слитному громыханью вагонов, что проносились мимо стегая нас тугими порывами ветрa.

Когда мы дошли до следующего моста, под которым не было никакого проспекта, а только лишь колеи железнодорожных путей, и увидели, что наша насыпь тоже заворачивает и спускается к ним, чтобы параллельно тянуться к далёкому Вокзалу, стало ясно, что мы идём в обратную сторону, а ни на какой ни на пляж.

Впрочем, мы не успели приуныть, потому что далеко внизу под нашей насыпью и под насыпью путей проложенных под мостом, различалось небольшое поле, по которому шли две группы ребят в летних одёжках с такими же сетками, как у нас, и даже с мячом, направляясь к рощице зелёных деревьев – наверняка купаться!

Мы спустились по крутым насыпям и свернули на ту  же тропу через поле, что и предыдущие ребята, давно скрывшиеся из виду. Потом мы шли через осиновую рощу вдоль одинокой железнодорожной ветки на деревянных, а не на бетонных шпалах, пока не показалась насыпь шоссе и поднятые шлагбаумы по сторонам этой тихой железнодорожной колеи.

По ту сторону шоссе мы спустились на широкую, местами топкую тропу через ярко-зелёные травы. Грудь расправилась осторожным ликованием: ага, Кандыбино! не спрячешься! – потому что той же тропы придерживались люди явно пляжного вида, которые шли в обоих направлениях, но туда больше, чем обратно.

Тропа вывела к широкому каналу тёмной воды между берегом и противоположной дамбой рыбных озёр, но на этом не кончалась, а вела дальше вдоль берега. Мы пошли вперёд между деревьями в свежей листве, под белыми облаками и солнцем в лазурно-синем летнем небе.

Правильные ряды фруктовых деревьев большого неухоженного сада подымались на плавный склон справа от тропы. Вскоре канал раздвинулся в широкое озеро с песчаным берегом. Песок прибрежной полосы сменялся утоптанной травой между высоких кустов смородины одичавшей в заброшенном саду.

Выбрав свободный кусок травы для нашего покрывала, мы быстренько разделись и по нестерпимо горячему песку побежали к воде, которая плескалась отовсюду и во всех направлениях под неумолчный хохот, визг и крики людей, что колошматили её и посылали брызги друг на друга в толпе купающихся.

Лето! Ах, лето!.

Потом выяснилось, что дядя Толик даже и не знал о существовании той исчезающей дороги под насыпью, ведь пролетая под мостом на проспекте Мира, его мотоцикл за пару секунд оказывался у ромненской трассы, до которой пешком шагать метров двести...


стрелка вверхвверх-скок