автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Летом родители купили козу на Базаре, потому что когда папа получил свою первую зарплату на заводе и принёс отдавать маме 74 рубля, она растерянно спросила:

- Как? Это всё?

Белая коза понадобилась, чтоб жить стало легче, но на самом деле она только усложняла жизнь, потому что мне приходилось водить её на верёвке в улицу Кузнечную, или Литейную, чтоб она щипала там пыльную траву под заборами.

От её молока я отказывался наотрез, хоть мама уговаривала, что козье очень полезно.

Вскоре её зарезали и нажарили котлет, но их я и пробовать не стал...

Иногда в обеденный перерыв к нам на хату приходил с завода сын бабы Кати — дядя Вадик в рабочей спецовке.

Он упрашивал бабу Кати дать ему поллитра самогонки, потому что хлопцы ждут, но она почти всегда отнекивалась.

У дяди Вадика были блестящие чёрные волосы и кожа оливкового оттенка, как у юного Артура в романе «Овод», и чёрные усы щёточкой.

На правой руке у него не хватало среднего пальца — отрезало в самом начале трудовой деятельности.

- Ну, я смотрю, понятно — это вот палец мой на станке лежит, но вода на нём откуда? Тю! Так это ж слёзы у меня — кап-кап!- рассказывал он.

Врачи хорошо зашили культю, она вышла гладкой и без шрамов, так что когда дядя Вадя крутил дулю, то та у него получалась двуствольной.

Очень смешно, и фиг кто сможет повторить.

Жил он в районе Автовокзала в хате своей жены Любы и тёщи и за это принадлежал к разряду «примаков».

Нелегка примацкая доля — ему приходится быть ниже травы, тише воды и называть тёщу «мамой», и мыть ноги курам, которых она держит во дворе, перед тем как те отправятся на насест...

Мы все любили дядю Вадю — он такой смешной и добрый, всегда с улыбкой и особым обращением:

- Ну, как вы, детки золотые?

И сын у него с разноцветными глазами: один синий, а другой зелёный.

В возрасте десяти лет, когда за стенкой, в хате Пилюты, квартировал немецкий штаб, Вадик Вакимов залез на забор и попытался обрезать телефонный кабель их штабной связи.

Немцы на него наорали, но не стали расстреливать на месте.

Когда я спросил зачем он решился на такое, дядя Вадя ответил, что уже не помнит.

Но вряд ли он мечтал стать партизаном-пионером посмертным Героем Советского Союза, скорее всего захотелось добыть разноцветных проводков из телефонного кабеля, из которых плетут красивые столбики и даже перстни-колечки...

По пути в Нежинский Магазин, меня обогнали двое ребят на одном велосипеде.

Сидевший сзади на багажнике спрыгнул вдруг на землю и отвесил мне крепкую пощёчину.

Конечно, это было беспредельным оскорблением чести, а он на полголовы ниже меня, но я побоялся драться — мало того, что не умею, так ещё и второй, который тоже слез с велосипеда, был явно старше меня.

- Говорил же тебе, что получишь,- сказал коротышка и они укатили.

Я понял кому стрелял в спину…

Взрослые киносеансы в Клубе начинались в шесть и в восемь часов вечера.

Кино показывали на втором этаже, куда вели широкие ступени лестницы из толстенных крашенных досок.

Однако, верхняя площадка была вымощена квадратной плиточкой и помимо двух высоких окон имела ещё три двери.

За дверью направо открывался небольшой зал с телевизором и крутой железной лесенкой в кинобудку, но зал этот был проходным, сменяясь просторами громадной Балетной Студии за следующей дверью.

Из остальных двух дверей на лестничной площадке первая вела на балкон зрительного зала и была вечно заперта, а вторую охраняла всегда недовольная чем-то тётя Шура в непременном головном платке, что топорщился как кованый шлем витязя; она проверяла и обрывала контроль на кинобилетах.

Пол в широком зрительном зале чуть покато спускался к сцене с крылечками перед парой дверей по бокам от неё.

Но это всё закрывал широкий белый экран натянутый от одной стены зала до другой; для концертов или выступлений кукольного театра этот экран сдвигали, как занавеску, к стене слева.

Под потолком вдоль каждой боковой стены тянулся балкон с нашлёпками гипсовой лепнины, но до сцены ни один из них не дотягивался, а у задней стены оба круто спускался к своей запертой снаружи двери, чтобы не загораживать бойницы кинобудки откуда лился на экран луч света с кинофильмом.

В вестибюле на первом этаже рядом с окошечком кассы висел холст со списком фильмов на текущий месяц, которые менялись каждый день, кроме понедельника, когда в Клубе вообще кино не было.

Список помогал решить заранее в какой день надо попросить у мамы двадцать копеек на билет.

Летом расходы на кино исчезали полностью, потому что возле спуска в Путепровод, позади длинной ветхой двухэтажки, был парк КПВРЗ, где кроме трёх аллей, пустующей танцплощадки и пивного павильона имелся ещё и летний кинотеатр, ограждённый забором с удобными для кинопросмотра щелями.

Сеанс начинался после девяти вечера, почти что засветло.

Однако, полтора часа стоять уткнувшись носом в шершавые от непогоды доски не слишком-то приятно, а сиганувшего через забор бдительная тётя Шура всё равно отыскивала и выводила, поэтому ребята занимали выгодные для сидения места на старых яблонях позади кирпичной кинобудки.

Если развилка окажется не очень удобной, в следующий раз догадаешься прийти пораньше...

По ходу фильма, летняя темень сгущалась вокруг двух-трёх неярких фонарей в аллеях парка, а в небе между яблоневых листьев проступали звёзды.

На экране «Весёлые Ребята» с Леонидом Утёсовым тузили друг друга барабанами и контрабасами, а в менее уморные моменты можно запустить руку в листву над головой и нашарить мелкое, кислое-прекислое яблоко, откуда-нибудь между Кассиопеей и созвездием Волос Вероники, чтобы потом мелко покусывать его твёрдокаменный несъедобно кислющий бок.

После хорошего фильма, как тот с Родионом Нахапетовым — без драк, войны, а просто про жизнь, про смерть, про любовь и красивую езду на мотоцикле по мелководью, зрители выходили из ворот парка на булыжную мостовую улицы Будённого без обычных свистов и гиков, а притихшей негустой толпой людей словно бы породнённых сеансом и шли сквозь темень тёплой ночи, редея рядами на раздорожьях, к фонарям у перекрёстка улиц Богдана Хмельницкого и Профессийной, на углу Базара.

Но главное, из-за чего ребята ждут лето — это купание.

Открытие купального сезона на Кандыбине в конце мая — знак наступившего в Конотопе лета.

Кандыбино — это ряд рыбных озёр по разведению зеркального карпа, из которых вытекает речка Езуч, а по озёрным дамбам изредка проезжает обходчик на велосипеде, чтоб пацаны не очень-то браконьерничали своими удочками.

В крайнем из озёр карпов не охраняют — оно оставлено для купания отдыхающих пляжников.

Но, чтобы начать хождение на Кандыбино, надо знать как туда идти.

Мама сказала, что девчонкой бывала там, но вряд ли сможет объяснить где это и лучше спросить у дяди Толика, который и на работу, и с работы, и вообще везде, ездит на своей «яве» — уж он-то все дороги знает.

Путь на Кандыбино, по его объяснениям, найти прще простого: идёшь в Город по проспекту Мира и сразу за мостом железнодорожной насыпи — поворот направо, пропустить невозможно, это ромненская трасса.

Спускаешься по той дороге до перекрёстка и там тоже направо, пока не появится железнодорожный шлагбаум, от него свернуть влево и — вот тебе и Кандыбино.

Младшие, конечно же, увязались идти со мной.

Мы взяли старое постельное покрывало, чтобы на нём загорать, положили его в плетёную сетку-авоську вместе с бутылкой воды, и пошли на Переезд, откуда начинался проспект Мира.

До насыпи путь был знаком по первомайской демонстрации.

Мы прошли под мостом и вот она, дорога вправо — прямо под насыпью.

Правда, на трассу мало похожа — никакого асфальта, но всё-таки дорога, вполне широкая, и первая за мостом направо.

Мы свернули на неё и пошли вдоль насыпи, а дорога становилась всё уже, превращаясь в широкую тропу, потом просто в тропку, которая скоро тоже пропала.

Пришлось подняться на насыпь, повытряхивать песок из сандалий и топать дальше по шпалам и рельсам.

Наташа первой замечала поезда настигавшие нас сзади, и мы спускались на неровный щебень отсыпки, уступая путь слитному громыханью вагонов несущихся мимо.

Когда мы дошли до следующего моста, под которым не было никакого проспекта, а лишь колеи железнодорожных путей, и наша насыпь тоже заворачивала, чтобы спуститься, параллельно им, к далёкому Вокзалу, стало ясно, что мы идём в обратную сторону, а ни на какой ни на пляж.

И тут далеко внизу под нашей насыпью и под насыпью путей проложенных под мостом, мы различили небольшое поле, а на нём две группы ребят в летних одёжках с такими же сетками, как у нас, и даже с мячом, которые направлялись к рощице зелёных деревьев — наверняка купаться!

Мы спустились по крутым насыпям и пошли через поле той же тропой, что и предыдущие ребята, давно скрывшиеся из виду.

Потом мы шли через осиновую рощу вдоль одинокой железнодорожной ветки на деревянных, а не на бетонных шпалах, пока не показалась насыпь шоссе и поднятые шлагбаумы по сторонам этой тихой железнодорожной колеи.

По ту сторону шоссе мы перешли на широкую, местами топкую тропу.

Грудь расправилась осторожным ликованием: ага, Кандыбино! не спрячешься! — потому что по той же тропе шли люди явно пляжного вида.

Они шли в обоих направлениях, но туда больше, чем обратно.

Тропа вывела к широкому каналу тёмной воды между берегом и противоположной дамбой рыбных озёр, но на этом не кончалась, а вела дальше вдоль берега.

Мы пошли вперёд между зелёных деревьев, под белыми облаками и солнцем в лазурно-синем летнем небе.

Правильные ряды фруктовых деревьев неухоженного и одичалого сада подымались на плавный склон справа от тропы.

Впереди канал раздвинулся в широкое озеро с песчаным берегом.

Прибрежная полоса песка снова переходила в утоптанную траву меж редких высоких кустов смородины заброшеного квадратно-гнездового сада.

Выбрав свободный кусок травы для нашего покрывала, мы быстро-быстро разделись и по нестерпимо горячему для босых ног песку побежали к воде, что плескалась и взлетала брызгами под неумолчный визг, крик и хохот колошматящих её купающихся.

Лето! Ах, лето!.

Потом выяснилось, что дядя Толик даже и не знал о существовании той исчезающей дороги под насыпью, ведь пролетая под мостом на проспекте Мира, его мотоцикл за пару секунд оказывался у ромненской трассы, до которой пешком шагать метров двести...


стрелка вверхвверх-скок