автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Посреди лета, посреди недели и даже посреди рабочего дня дядя Толик вдруг прикатил с работы.

— Удочки неси, быстро!– крикнул он с порога хаты.

Приматывая их к багажнику «явы», он торопливо пояснил, что на Кандыбино прорвало дамбу рыбных озёр и вся рыба ушла в Езуч.

Мы промчались через весь город, по загребельскому мосту перемахнули на другой берег Езуча и, сбавив скорость поехали вдоль реки, выбирая подходящее место,  что было не так просто. Мест почти не оставалось – вдоль всего берега, а также  и на противоположном, сплочёнными рядами стояли мужики и пацаны с удочками, забрасывая крючки, то здесь, то там, в оживлённый поток и выдёргивая их с трепыхающейся добычей или без.

Это был стихийный выходной – яркая демонстрация рыбацких сил Конотопа...

(...до сих пор задаюсь вопросом: был ли прорыв дамбы рыбных озёр неким следствием сумасшедшего лета 1968-го во Франции, или, всё-таки, тамошняя революционная ситуация сложилась в результате Кандыбинских событий?

Хотя, возможно, и то, и другое связано с какой-то ещё, но, несомненно, общей причиной...)

Дядя Толик поймал трёх зеркальных карпов, а мне совсем не повезло...

Через несколько дней мы с Чепой пришли на Кандыбино пешком.

Рыбные озёра лежали как большое поле покрытое грязноватой коркой подсыхающей тины, кое-где ещё зеленели полёгшие водоросли.

В одном из таких мест оказалась мелкая, но длинная яма битком набитая ещё живыми рыбами. Мы хватали их прямо руками—не очень крупные рыбёшки, сантиметров по двадцать.

Чепа предусмотрительно принёс с собой мелкосетчатую сумку, а мне пришлось снять майку и завязать подол её на узел, чтоб было в чём нести улов.

Дома рыбу пожарили, хватило на обе семьи и даже Жульке досталось. Тётя Люда потешалась над дядей Толиком, что тот всё ездит-ездит, а ни разу столько не привёз...

Лето – самая правильная пора для ремонта и реконструкции.

Отец прорезал глухую стену на веранде, в отсеке керогаза, чтоб вставить небольшую раму-форточку, и с появлением дневного света там стало намного уютнее и незачем щёлкать выключателем электролампочки всякий раз, когда хочется пить.

Потом пришёл черёд кухни – всё, что в ней было, вынесли во двор, кроме слишком тяжёлого холодильника возле входной двери, и мама с тётей Людой в тот же день сделали побелку стен, потолка и плиты-печки.

Они работали до слишком позднего вечера, чтоб заносить вещи обратно, и потому просто вымыли на кухне пол, а ночевать всем пришлось в нашей комнате.

Наташа уступила свою раскладушку Ирочке и Валерику, а сама вернулась на своё давнишнее место в ногах дивана, который делили мы с братом.

Середину комнаты занял толстый матрас с кровати старших Архипенков и места совсем не осталось – нужно смотреть где протиснуться.

Мы с Сашкой уже улеглись на диване, но пока что не поджимали ног, так как тётя Люда захотела искупаться на кухне, а тем временем все остальные смотрели телевизор. Она принесла со двора зеркало в тёмной деревянной раме и повесила на прежний гвоздь над холодильником, потом налила в жестяное корыто горячей воды и задёрнула полосатые шторки между кухней и комнатой.

Свет в комнате потушили, чтобы лучше различался экран телевизора и немного спустили звук, но я всё равно бурчал, что он мне мешает заснуть и мне на это, как обычно, отвечали безразлично практичным советом:

— А ты не слушай; укройся с головой и – спи.

Тётя Люда плескалась на кухне, потом позвала дядю Толика, чтобы потёр ей спину. Когда он вернулся и сел на раскладушку со своими детьми, я заметил, что между шторками остался неширокий просвет, через который виднелось зеркало над холодильником с отражением широких досок пола, края корыта и части спины сидящей в нём тёти Люды.

Тогда я сделал, как мне и было сказано – укрылся с головой, но не для сна. Сложив край одеяла складкой, как двускатный шалашик, я неприметно примостил его на деревянный подлокотник дивана, и сквозь узкую щёлку глазел на всё, что отражалось в далёком зеркале на стене кухни. Хоть, в общем-то, там мало что было рассматривать – мокрые доски пола в ошмётках мыльной пены, рука и плечо с прилипшей прядью чёрных волос, а скоро остался один лишь пол и край пустого корыта, потому что тётя Люда вылезла из него.

Но тут она снова отразилась в зеркале, заслоняя всё остальное, потому что подошла к нему снизу, с полотенцем на бёдрах и голой грудью. Она чуть улыбнулась, облизнула губы и заглянула прямо мне в глаза через сооружённый из одеяла перископ.

Я тут же зажмурился и больше не открывал глаз, а только слушал, как она вытирает там пол, заходит в нашу комнату и все укладываются, выключают телевизор, гасят свет.

Только тогда я, наконец-то, медленно вынырнул из-под жаркого одеяла. Комнату наполняла кромешная тьма.

Чуть погодя в темень вплелись разнообразные посапывания со всех сторон, а затем снизу, от матраса Архипенков на полу, послышалось мерное поскрипывание, словно там стискивали и попускали тюк соломы.

Я не повернул головы. Во-первых, всё равно ж не видно ни зги, а во-вторых, при моей начитанности, ясно было даже не глядя, что они там занимаются любовью.

Спустя полгода, в один из зимних вечеров, когда мы с Чепой ходили в Завод мыться, он поманил меня заглянуть в окна женского отделения общей бани.

Я так и не подошёл к освещённым изнутри широким окнам.

Может, постеснялся его присутствия? Не знаю. Но даже когда я ходил мыться один, никогда не подглядывал в те окна...

Посреди лета Раиса Григорьевна попросила нас тряхнуть стариной и выступить со спектаклем кукольного театра в детских садиках города.

Всего за одну неделю мы обслужили их штук десять. С утра приезжали в назначенный ею садик, устанавливали в его столовой ширму, привéзенную заводским грузовичком, вешали задник, ставили перед ним штативы с избушкой и ёлочкой, показывали представление почтенной карапузной публике и отправлялись в следующий; декорации на грузовичке, актёрская труппа трамваем.

В некоторых садиках нас подкармливали стаканом горячего молока с булочкой. Куба намекал, что мы пашем «за спасибо» и неизвестно сколько огребáет Раиса, уединясь с директрисами в их кабинетах, но меня это не колыхало.

Она нас каждый день угощала мороженым, к тому же самым дорогим – пломбиром, а один раз сводила всю труппу в кинотеатр им. Воронцова и не её вина, что «Западный коридор» оказался такой жутью, а главное вряд ли наш доход за ту неделю покроет стоимость контрамарок в Клубе, которые, с её подачи, нам беспрекословно год за годом выписывал директор Павел Митрофанович...

Не Клубом единым жив человек и, помимо поклоненья Мельпомене в рамках Детского Сектора, что воздавалось контрамарками в кино, меня всегда влекло зодчество, однако, упражняться в нём было негде, помимо двора нашей хаты.

Родители позволили построить там шалаш с опорой на забор к Турковым, но чтоб никому из населения нашей хаты не перекрылся доступ к их сараям.

За стройматериалом мы с братом и Чепой отправились в Рощу, где, бродя по топким кочкам Болота, нарезали две вязанки двухметровых хлыстов и привезли домой на двух велосипедах, обмотав добычу охапками тонких веток в густой зелёной листве.

Из хлыстов мы связали решётчатую крышу, скрепив их кусками проволоки и всякими верёвочками, одним своим краем она легла на верхнюю слегу забора, а другим опиралась на стойки из тех же хлыстов.

Когда к этим опорам мы попривязывали хлысты потоньше, получилась вполне симпатичная клетка с широкими просветами меж прутьев, которые мы покрыли ветками с листвой. В шалаше приятно пахло древесными листьями и он радовал глаз своим наличием в дальнем углу двора.

Через неделю листва завяла, но ещё раньше улеглись восторг и упоенье созиданием. Встал, хоть и не выраженный словами, вопрос: а дальше что? Не станешь же создавать тимуровскую команду лишь потому, что у тебя во дворе есть подходящий для штаба шалаш, да и возраст уже не тот.

Так что мы с Чепой вернулись к своему всегдашнему занятию – метали, в целях тренировки, кухонный нож в корявую кору американского клёна возле штабеля ветхих кирпичей, потому что в том году первый советский вестерн, «Неуловимые мстители», докатился-таки до конотопского кинопроката, где резко брошенный нож со свистом пересекал серебристый экран, чтобы пронзить белый стан тонкой берёзы.

Однако, в реальной жизни это произведение неизвестного шабашника, кухонный нож, отскакивал от каменно-твёрдой коры американского клёна даже ударившись об неё остриём, никак не вонзался зараза. Вот что значит родиться слишком поздно, когда все революции и романтичные войны уже миновали и не скакать тебе на белом коне по широкой степи, не строчить из пулемёта, отбивая бешеную атаку противника...

Листья на шалаше засохли, искрошились и осыпались, но клеткообразный остов простоял ещё пару лет никому не мешая...


стрелка вверхвверх-скок