автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Посреди лета, посреди недели и даже посреди рабочего дня дядя Толик вдруг прикатил с работы.

- Неси удочки!- крикнул он с порога.

Привязывая их к багажнику «явы», он торопливо пояснил, что на Кандыбино прорвало дамбу рыбных озёр и вся рыба ушла в Езуч.

Мы промчались через весь город, по загребельскому мосту перемахнули на другой берег Езуча и, сбавив скорость поехали вдоль реки, выбирая подходящее место.

Мест почти не оставалось — вдоль всего берега, как и на противоположном, сплочёнными рядами стояли мужики и пацаны с удочками, забрасывая крючки, то здесь, то там, и выдёргивая их с добычей или без.

Это был стихийный выходной — яркая демонстрация рыбацких сил Конотопа...

( …до сих пор задаюсь вопросом: был ли прорыв дамбы рыбных озёр неким следствием сумасшедшего лета 1968-го во Франции, или всё-таки тамошняя революционная ситуация сложилась в результате Кандыбинских событий?

Хотя, возможно, и то, и другое связано с иной, но, несомненно, общей причиной…)

Дядя Толик поймал трёх зеркальных карпов, а мне совсем не повезло.

Через несколько дней мы с Чепой пошли на Кандыбино пешком.

Рыбные озёра лежали как большое поле покрытое грязноватой коркой подсыхающей тины, кое-где ещё зеленели полёгшие водоросли.

В одном из таких мест оказалась мелкая, но длинная яма битком набитая ещё живыми рыбами.

Мы хватали их прямо руками — не очень крупные рыбёшки — сантиметров по двадцать.

Чепа предусмотрительно принёс с собой мелкосетчатую сумку, а мне пришлось завязать подол майки на узел, чтоб было в чём нести улов.

Дома рыбу пожарили — хватило на обе семьи и даже Жульке досталось.

Тётя Люда потешалась над дядей Толиком, что всё ездит-ездит, а ни разу столько не привёз...

Лето — пора ремонта и реконструкции.

Отец прорезал глухую стену на веранде, в отсеке керогаза, чтоб вставить небольшую раму-форточку, и с появлением дневного света там стало намного уютнее и незачем щёлкать выключателем электролампочки всякий раз, когда хочется пить.

Потом пришёл черёд кухни — всё, что в ней было, вынесли во двор, кроме холодильника возле входной двери, и мама с тётей Людой в тот же день сделали побелку стен, потолка и плиты-печки.

Они работали до позднего вечера, а потом вымыли на кухне пол, так что ночевать всем пришлось в нашей комнате.

Наташа уступила свою раскладушку Ирочке и Валерику, а сама вернулась на своё давнишнее место в ногах дивана, который делили мы с братом.

Середину комнаты занял толстый матрас с кровати старших Архипенков и места совсем не осталось — нужно смотреть где протиснуться.

Мы с Сашкой уже улеглись на диване, но пока что не поджимали ног, так как тётя Люда захотела искупаться на кухне, а все остальные тем временем смотрели телевизор.

Она принесла со двора зеркало в прямоугольной деревянной раме и повесила на прежний гвоздь над холодильником; налила в жестяное корыто горячей воды и задёрнула полосатые шторки между кухней и комнатой.

Свет в комнате потушили, чтобы лучше различать экран телевизора и немного спустили звук, но я всё равно бурчал, что он мне мешает заснуть и мне на это, как обычно, отвечали:

- А ты не слушай; укройся с головой и — спи.

Тётя Люда плескалась на кухне, потом позвала дядю Толика, чтобы потёр ей спину.

Когда он вернулся и сел на раскладушку со своими детьми, я заметил, что между шторками остался неширокий просвет, через который виднелось зеркало над холодильником с отражением широких досок пола, края корыта и части спины сидящей в нём тёти Люды.

Тогда я сделал, как мне и было сказано — укрылся с головой, но не для сна.

Сложив край одеяла складкой, как двускатный шалашик, я неприметно примостил его на деревянный подлокотник дивана, и сквозь узкую щёлку глазел на всё, что отражалось в далёком зеркале на стене.

Хотя, вобщем-то, мало что было рассматривать — мокрые доски пола в ошмётках мыльной пены, рука и плечо с прилипшей прядью чёрных волос, а скоро остался один лишь пол и край пустого корыта, потому что тётя Люда вылезла из него.

Но потом она снова отразилась в зеркале заслонив всё остальное, потому что подошла к нему снизу, с полотенцем на бёдрах и голой грудью.

Она чуть улыбнулась, облизнула губы и заглянула мне прямо в глаза через сооружённый из одеяла перископ.

Я тут же зажмурился и больше не открывал глаз, а только слушал, как она вытирает там пол, заходит в нашу комнату и все укладываются, выключают телевизор, гасят свет.

Только тогда я осторожно вынырнул из-под жаркого одеяла.

Комнату наполняла кромешная тьма.

Чуть погодя в темень вплелись разнообразные посапывания со всех сторон, а затем снизу, от матраса Архипенков на полу, послышалось мерное поскрипывание, словно там стискивали и попускали тюк соломы.

Я не повернул головы.

Во-первых, всё равно не видно ни зги, а во-вторых, при моей начитанности, ясно было даже не глядя, что они там занимаются любовью...

Спустя полгода, в один из зимних вечеров, когда мы с Чепой ходили в Завод мыться, он поманил меня заглянуть в окна женского отделения общей бани.

Я так и не подошёл к освещённым изнутри широким окнам.

Может, постеснялся его присутствия?

Не знаю.

Но даже когда я ходил мыться один, никогда не подглядывал в те окна...

Посреди лета Раиса Григорьевна попросила нас тряхнуть стариной и выступить со спектаклем кукольного театра в детских садиках города.

Всего за одну неделю мы обслужили штук десять.

С утра мы приезжали в назначенный ею садик, устанавливали в его столовой ширму, привéзенную заводским грузовичком, вешали задник, ставили перед ним штативы с избушкой и ёлочкой, показывали представление почтенной карапузной публике и отправлялись в следующий; мы трамваем, а декорации на грузовичке.

В некоторых садиках нас подкармливали стаканом горячего молока с булочкой.

Куба намекал, что мы пашем «за спасибо» и неизвестно сколько огребáет Раиса, уединяясь с директрисами в их кабинетах, но меня это не колыхало.

Она нас каждый день угощала мороженым, к тому же самым дорогим — пломбиром, а один раз сводила всю труппу в кино на Воронцове и не её вина, что «Западный коридор» оказался такой жутью, но главное вряд ли наш недельный заработок покроет стоимость контрамарок в Клубе, которые, с её подачи, нам беспрекословно год за годом выписывал директор Павел Митрофанович...

Не Клубом единым жив человек и, помимо храма Мельпомены в рамках Детского сектора и контрамарок в кино, меня всегда влекло зодчество, но упражняться в нём получалось лишь во дворе нашей хаты.

Родители позволили построить там шалаш с опорой на забор к Турковым, но чтоб никому из населения нашей хаты не перекрылся доступ к их сараям.

За стройматериалом мы с братом и Чепой отправились в Рощу, где, бродя по топким кочкам Болота, нарезали две вязанки двухметровых хлыстов и привезли домой на велосипеде, а к ним впридачу кучу тонких веток с зелёной листвой.

Из хлыстов мы связали решётчатую крышу, скрепив их кусками проволоки и всякими верёвочками, одним своим краем она лежала на верхней слеге забора, а другим опиралась на стойки из тех же хлыстов.

Когда к этим опорам мы попривязывали хлысты потоньше, получилась вполне симпатичная клетка с широкими просветами меж прутьев, которые мы покрыли ветками с листвой.

В шалаше приятно пахло древесными листьями и он радовал глаз своим наличием в дальнем углу двора.

Через неделю листва завяла, но ещё раньше улеглись восторг и упоенье созиданием.

Встал, хоть и не выраженный словами, вопрос: а дальше что?

Не станешь же создавать тимуровскую команду лишь потому, что у тебя во дворе есть подходящий для штаба шалаш, да и возраст уже не тот.

Так что мы с Чепой вернулись к своему всегдашнему занятию — метали, в целях тренировки, кухонный нож в корявую кору американского клёна возле штабеля ветхих кирпичей, потому что в том году «Неуловимые мстители» докатились-таки до конотопского кинопроката, и резко брошенный нож пронзил белый стан тонкой берёзы.

Листья на шалаше засохли, искрошились и осыпались, но клеткообразный остов простоял ещё пару лет...


стрелка вверхвверх-скок