автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





В октябре семиклассников школы начали готовить к вступлению в ряды ВЛКСМ – Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи, он же комсомол.

В комсомольцы принимают не огульно – отрядными шеренгами, а индивидуально, на особом заседании горкома или райкома комсомола, где члены городского или районного комитета задают тебе вопросы, как на экзамене, потому что став членом этой молодёжной организации ты уже соратник партии, будущий коммунист.

В ходе подготовки старший пионервожатый нашей школы, Володя Гуревич – симпатичный чернявый юноша с сизыми щеками, из-за густой, но всегда выбритой щетины, раздал нам, будущим членам, Устав ВЛКСМ напечатанный донельзя мелким типографским шрифтом, но зато уместившийся на одном, в гармошку сложенном листе .

Он предупредил, что на приёмном заседании особенно гоняют по правам и обязанностям комсомольца.

Володя Гуревич был выпускником престижной, одиннадцатой средней школы и кроме того закончил музучилище по классу баяна.

На работу ему приходилось ездить из Города, он жил далеко – за площадью Мира, в небольшом квартале пятиэтажек, который в Конотопе почему-то окрестили Палестиной. В школе он носил смешанную атрибутику из чистого и тщательно наглаженного пионерского галстука и комсомольского значка на груди пиджака – маленькое красное знамя, а на нём профиль лысой головы Владимира Ильича Ленина в бородке клинышком.

Среди своих—пионерского актива—Володя Гуревич, из-за двойного совпадения, в имени и отчестве, говорил:

— Называйте меня просто – Ильич.

Эти слова он обычно заключал громким протяжным смехом, после которого губы его не сразу стягивались в нейтральное положение.

Однако Володя Шерудило, плотно сложенный чемпион игры в биток с рыжими вихрами и густой россыпью веснушек на круглом лице, который учился в нашем классе, а жил в селе Подлипное, за Рощей, среди своих—одноклассников—называл Володю Гуревича «ханорик созовский!»

(...на заре советской власти, ещё до создания колхозов, партийные вожди экспериментировали с загоном крестьянского населения страны в коллективы по Совместной Обработке Земли – СОЗы, отсюда «созовский», но объяснение «ханорика» не отыщется и во всех четырёх томах Толкового Словаря Живого Великорусского Языка Владимира Даля, скорее всего потому, что его создатель не заезжал в село Подлипное.

Кто нынче вспоминает про СОЗы?

Однако, село трепетно хранит их в своей памяти, передавая из поколения в поколение.

Хоть смысл забыт, но чувство неизменно...)

Конотопский горком комсомола располагался на втором этаже правого крыла здания Горсовета. Само здание, чем-то напоминающее Смольный Институт из разных фильмов про Октябрьскую революцию, было расположено через дорогу от площади Мира. Три тихие, мощёные брусчаткой аллеи вели к нему под сенью тёмных густых каштанов сквера.

Ученики тринадцатой школы, все как один, успешно прошли экзамен по Уставу ВЛКСМ, за что и удостоились чести быть принятыми в ленинский комсомол, наряду со своими ровесниками из всех прочих школ города...

Осенью от Переезда на Посёлок начали прокладывать трамвайный путь вдоль шеренги огромных тополей окаймлявших кювет булыжной улицы Богдана Хмельницкого. Меж мощных древесных стволов, выросли серые столбы из бетона для поддержки контактного провода над колеёй трамвайных путей.

В канун Октябрьских праздников рельсы успели уже миновать Базар, нашу школу и даже завернули в Первомайскую тянувшуюся до самой до окраины Посёлка.

Вскоре эти рельсы стали маршрутом № 3 для трёх небольших трамваев под присмотром кондукторш, которые, протискиваясь среди пассажиров, продавали трёхкопеечные билеты за проезд, отрывая их от рулончика на брезентовом ремне пузатенькой казённой сумки, что подтягивала их объёмистые груди.

В больших трамваях на городских маршрутах была всего одна кабина водителя – впереди, и, доехав до своих конечных, они давали круг по кольцу разворота, чтоб отправиться вспять, а на Посёлке такого круга не сделали, потому что маленькие трамваи они как Тяни-Толкай – кабины есть и спереди и сзади.

Приехав на бесповоротную конечную, водитель переходила из передней кабины в заднюю и та уже становится передней. Трамвай отправлялся в обратный путь и кондукторша, стоя на ступеньке теперь уже задней двери, тянула брезентовую вожжу дуги трамвая, чтоб та откинулась под проводом назад и скользила как положено до конечной на том конце маршрута.

Все три двери больших трамваев захлопываются автоматически, нажатием кнопки в кабине водителя, а в маленьких обе работают как фанерные ширмы на шарнирах: потянул, сдвинул – открылась; раздвинул, надавил – закрылась. Но кому оно надо? Поэтому трамваи на Посёлке ходили с дверями нараспашку, если только не слишком сильный мороз.

На одноколейном пути вдоль линии маршрута № 3 устроили две остановки-"разминки": одну возле нашей школы, другую посреди Первомайской; на «разминках» путь раздваивался и на несколько метров становился двухколейным, чтобы встречные трамваи могли разминуться...

В Клубе КПВРЗ туалет находился на первом этаже, в самом конце длинного-предлинного коридора, что начинался от библиотеки и тянулся как штольня – без единого окошка, а лишь с плафонами лампочек на потолке.

В тёмно-зелёных крашеных стенах изредка попадались двери с табличками: «Детский Сектор», «Эстрадный Ансамбль», «Костюмерная», а чуть не доходя до туалета – «Спортзал».

Все эти плотно запертые двери хранили нерушимую тишь и только за спортзальной, запертой как и все остальные, иногда поцокивал шарик настольного тенниса или грюкало железо штанги.

Но однажды за дверью «Детского Сектора» раздались звуки пианино, я остановился и постучал. Мне крикнули «войдите!» и в комнате я увидел небольшую смуглую женщину со стрижкой чёрных волос и широким разрезом ноздрей, которая сидела за пианино у стены из больших зеркальных квадратов направо.

В стене напротив двери три окна возвышались над полом,  под которыми протянулись балетные поручни поверх ребристой трубы отопления.

В левой половине комнаты стояла ширма кукольного театра, а перед нею неширокий, но очень длинный стол. И тогда я сказал, что хочу записаться в Детский Сектор.

— Очень хорошо, давай знакомиться: я – Раиса Григорьевна, а ты кто и откуда?

Она рассказала, что бывшие актёры повырастали, или разъехались и теперь для возрождения Детского Сектора мне нужно привести с собой друзей из школы.

Я развернул активную агитацию в нашем классе. Чепа и Куба посомневались, но согласились, когда я подчеркнул, что на том длинном столе можно запросто играть в теннис, и ещё две девочки пришли посмотреть – Лариса Полосмак и Таня Красножон.

Раиса Григорьевна очень обрадовалась и мы начали готовить кукольный спектакль «Колобок». Она научила нас водить одетые на кисть руки мягкие куклы так, чтобы те не заныривали ниже ширмы кукольного театра.

Занятия проводились два раза в неделю, но иногда она их пропускала или опаздывала и поэтому показала нам, что оставляет ключ на подоконнике комнаты художников, которые рисовали месячный список фильмов для вестибюля и никогда не запирались, потому что к ним часто наведывались их друзья.

Мы открывали Детский Сектор и часами играли там в теннис на длинном столе.

Ракеток не было, их заменяли нам обложки учебников потоньше, которые легче ухватить; и сетку тоже городили из школьных книг – высоковата малость, но ведь играли мы не шариком пинг-понга, а резиновым теннисным мячом и, хотя особо сильные удары сшибали книги в сетке, она чинилась легче лёгкого...

Нелёгок труд актёра-кукловода, мало того, что надо переписать роль и выучить её наизусть, так ещё во время действия постоянно держи куклу на вздёрнутой кверху руке. На долгих репетиций она затекала от усталости и даже поддержка второй рукой мало чем помогала делу. И шея тоже начинала ныть оттого, что голова постоянно запрокинута – следить за действиями куклы.

Зато потом, после спектакля, ты выходишь перед ширмой, держа на уровне плеча три пальца сунутые в куклу и Раиса Григорьевна объявляет, что роль Зайца исполнял ты, и ты киваешь головой, а Заяц возле твоего плеча тоже кланяется и в зале раздаётся смех и аплодисменты. О тернии, о сладость славы!.


стрелка вверхвверх-скок