автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Строительный зуд не утихал во мне, но следующее архитектурное творение  созидалось уже  в одиночку и как бы вне двора.

Наш и Дузенкин погребники стояли не впритык друг к другу, а с полуметровым промежутком, который был заколочен парой горбылей, но только лишь со двора, а обойдя погребники сзади и протиснувшись вдоль соседского забора, ты получал доступ в эту расселину меж парой глухих дощатых стен.

Тут я и соорудил свой персональный кабинет; кусок фанеры, горизонтально закреплённый под перегородкой от двора, служил письменным столом, а обрезок доски, прибитый между стенками тесного промежутка – табуретом, просто через него приходилось переступать прежде, чем усесться. Отсутствие какой-либо другой мебели создавало откровенно спартанскую обстановку, зато, если в моё отсутствие кто-то и сунется, то не захочет остаться – ни мои брат с сестрой, ни маленькие Архипенки. Хотя, конечно, Наташа проинспектировала интерьер, когда меня не было дома, чтоб после фыркнуть своим любопытным носом и сказать «фи!».

Как только жемчужина кабинетного дизайна в уютном уголке была завершена, вновь встал извечный для творца вопрос: что дальше?

Конечно, хорошо, что есть место для уединённых умосозерцаний, в котором меня никто ниоткуда не видит; за исключением, пожалуй, Жульки – ему явно не нравилось моё  соседство, пусть даже позади тех горбылей. Он с нескрываемым презрением уходил в  будку, громко втаскивая следом звенья своей цепи, типа, с размаху хлопал дверь, стоило мне только протиснуться в свой спартанский кабинет.

Но чем же всё-таки заняться в столь безраздельном уединении?

На выручку пришёл мой другой зуд – склонность к графомании.

Понятия не имею как, научным жаргоном, классифицируется мой персональный случай, но я всегда чувствовал тягу к новеньким тетрадям, альбомам, блокнотам и что там ещё бывает из продукции писчебумажных производств. Ну, просто так вот и тянет раскрыть и покрывать их нетронутую чистоту строчками своего корявого почерка.

Дело лишь за малым – найти содержание для этих самых строк. Впрочем, для укоренившейся и ярко выраженной графомании и это не вопрос, в моём случае была использована приключенческая повесть про циркачей в бурные годы гражданской войны. К этой библиотечной книге я добавил оставшуюся после учебного года толстую тетрадь в клеточку, ручку и уединился со всем этим в своём личном кабинете.

(...отмечу странный научный факт: всякое письменное задание на дом вызывало резкий спад в проявлениях моей графомании, которая вдруг напрочь иссякала и скрывалась неизвестно куда...)

Разложив всё на горизонтальном куске обшарпанной фанеры, я приступил к ежедневному переписыванию из книги в тетрадь, не задаваясь вопросом о цели своей писанины—какая разница?—мне нравился сам процесс.

Процесс длился до середины второй главы, а потом нагрянуло нежданное ненастье, в кабинете стало сыро и холодно и приключенческая повесть так и осталась недопереписанной...

А для хорошей погоды у меня имелся даже читальный зал на одну персону, причём зал нерукотворный.

Огороды, начинавшиеся позади сараев и погребников, делились на наделы узенькими межами, которые, по совместительству, служили дорожками между кустов смородины всех трёх цветов, оставляя основную площадь для грядок под овощные садово-огородные культуры.

Причём грядки эти не сливались в цельные земельные наделы, поскольку, в ходе различных исторических перепетий, приводивших к земельному обмену между владельцами, они раздробились на лоскутную чересполосицу.

Например, наша помидорная грядка располагалась сразу позади сараев, затем шла грядка Дузенков, отделённая от нашей следующей, огуречно-подсолнечной грядки, будкой нашего же туалета, типа сортир, рядом с нашей сливной ямой, а картошку мы сажали в самом конце огорода, под раскидистой старой яблоней, после Пилютиных грядок. Ну, а за нашей картошкой начинался, вернее заканчивался, огородный участок хаты, что находилась в ряду домов уже не Нежинской, а параллельного ей переулка улицы Коцюбинского.

Так что огороды позади хат вдоль трёх улиц и одного переулка складывались в обширную площадь, покрытую грядками и фруктовыми деревьями разных пород.

Упомянутая яблоня, на чьих крепких, полого расходящихся ветвях, я примащивался в знойные дни с книгой под синим куполом неба с недвижимо зависшими глыбами белейших облаков, называлась антоновкой. Длина некоторых из ветвей позволяла даже полуприлечь во весь рост и слегка покачиваться, пока из жарких далей не прилетит чуть слышный ветерок.

А когда бока начинали протестовать против такого сверхтвёрдого гамака, можно было спуститься и крадучись навестить малинник между пятнадцатым и тринадцатым номерами. В огородах изредка встречались одинокие прогоны заборов, но они служили всего лишь разделительными вехами владений, а не преградой тихому набегу.

Вот где я зачитывался «Звёздными дневниками Йона Тихого» и «Возвращением со звёзд» Станислава Лема, «Ходжой Насреддином» Владимира Соловьёва, «Одиссеей капитана Блада» Рафаэля Саббатини, среди массы прочего бессистемного чтива для подрастающих поколений.

А потом, ни с того, ни с сего, я решил вдруг пойти навстречу требованиям школьной программы и принялся заучивать наизусть пушкинского Евгения Онегина – всё равно ведь зададут вызубрить отрывок.

Такое оправдание, по сути, служило лишь пустою отговоркой, в школе изо всей поэмы на память задавали только первую строфу, но, затвердив её, я изо дня в день продолжал заучивать следующие, одну за другой, и бормотал антоновке про недремлющий брегет, и про Лондон щепетильный, и про дефицит стройных женских ног в России...

На двадцать какой-то строфе я начал сбиваться в пересказе предыдущих, но тут меня выручила мама.

Вернувшись в субботу с базара, она сказала, что видела там Людмилу Константиновну, учительницу русского языка и литературы из нашей школы, и та спросила, не захочу ли я поехать в Ленинград в составе экскурсии для школьников города по недорогой цене.

Да, ещё как захочу! Но откуда у меня деньги?

Мама заплатила цену и на дорогу дала мне немыслимую сумму в десять рублей.

Я решил, что на эти деньги непременно куплю небольшой бильярд, типа того, на котором мы в Детском Секторе играли шариками от подшипников.

(...и вот теперь теперь, не как последовательный повествователь, а в качестве профана от археологии, завёрнутого в спальный мешок в этой утлой палатке, смогу ли я—под аккомпанемент жутковатой симфонии ночной жизни тёмного леса—докопаться до причин самоистязательного заучивания поэмы?

Похоже, только лишь теперь, и именно отсюда, что смогу.

Начать с того, что схема «я решил и приступил» ко мне неприменима. С ней всё в порядке – она хорошая, полезная, безупречно логичная, но у меня получается наоборот: сперва что-то делаю, а уж затем начинаю подыскивать оправдывающую аргументацию. То есть, к действию меня понукает не рассудительность и выверенное планирование, а некие иные причины.

Но что или кто, чёрт побери, в ответе за мои деяния? Какие такие тайные пружины-побудители?

Ответ прост: всему виной моя доверчивая, покорная податливость воздействию печатного слова – вот что программирует мои последующие поступки.

Если Александр Белов, советский чекист-разведчик, заставил гитлеровского контрразведчика Дитриха пролистать перед собой папку  сверхсекретнейшей документации, а потом на явочной квартире по памяти продиктовал десятки адресов, наименований и цифр, так неужто мне слабó запомнить рифмованные строки Александра Пушкина?

В данном риторическом вопросе «неужто слабó» всего лишь отговорка, а истинная причина в том, что я доверчиво прочёл в РОМАН-ГАЗЕТЕ творение Кожевникова, которое и романом-то не назовёшь.

Или взять другой случай, когда, впечатлившись книгой «Барон на дереве», про аристократа, который отказался ходить по земле и перешёл жить на деревья, я взобрался на штабель кирпича под неохватным американским клёном, оттуда вскарабкался на менее неприступную часть ствола и начал взбираться всё выше и выше, под самые тучи, которые в тот день  плыли довольно низко, почти цепляясь за крону дерева.

Сдерживая страх и головокружение, обозревал я хаты, уменьшились до размеров спичечных коробков, на такой далёкой от верхних веток земле. С неизмеримой высоты открылся мне вид на Базар, Вокзал и на цеха Завода, по ту сторону высокого забора вдоль дальней Профессийной, потому что волшебная сила печатного слова Итало Кальвино сделала меня податливым, как воск, стала вить из меня верёвки и вознесла на вершину американского клёна.

Разумеется, порою тайные пружины холостят, ну, как, например, могу я тягаться с Д’Артаньяном и проскакать двадцать лье, загнав трёх лошадей, которых у меня нет?

По одёжке протягивай ножки.

Вот за что я люблю этот спальный мешок – он такой безразмерный...)


стрелка вверхвверх-скок