автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Строительный зуд не утихал во мне, но следующее архитектурное творение я созидал в одиночку и уже как бы вне двора.

Наш и Дузенкин погребники стояли не впритык друг к другу, а с полуметровым промежутком, который был заколочен досками, но лишь с лицевой стороны, а обойдя погребники сзади, вдоль соседского забора, в него вполне даже получалось втиснуться.

Тут я и соорудил свой персональный кабинет; кусок фанеры под лицевой загородкой служил письменным столом, а обрезок доски, прибитый между стенками тесного промежутка — табуретом.

Меблировка более, чем спартанская, зато если кто-то и сунется, то не захочет остаться — ни мои брат с сестрой, ни маленькие Архипенки.

Разумеется, Наташа проинспектировала интерьер, когда меня не было дома, чтоб после выразить своё «фи!».

По завершении строительства, вновь встал извечный для творца вопрос: что дальше?

Конечно, хорошо, что есть место для уединённых умосозерцаний, в котором меня никто ниоткуда не видит; за исключением, пожалуй, Жульки — ему явно не нравилось моё затаённое соседство и он недовольно уходил в свою будку, втаскивая за собою звенья своей длинной цепи.

Но чем же всё-таки заняться в столь безраздельном уединении?

На выручку пришла моя склонность к графомании.

Не знаю как там, по-научному, положено ей проявляться, но я всегда чувствовал тягу к новеньким тетрадям, альбомам, блокнотам и что там ещё бывает из продукции писчебумажных производств.

Ну, просто так вот и тянет раскрыть и покрывать их нетронутую чистоту строчками своего корявого почерка.

Дело лишь за малым — найти содержание для этих самых строк.

При выраженной графомании и это не вопрос, в моём случае была использована приключенческая повесть про циркачей в бурные годы гражданской войны; я нашёл оставшуюся после учебного года толстую тетрадь в клеточку, ручку и уединился со всем этим в своём кабинете.

( …странный научный факт: всякое письменное задание на дом вызывало резкий спад в проявлениях моей графомании, которая вдруг отступала неизвестно куда…)

Разложив всё на фанерке стола, я приступил к переписыванию из книги в тетрадь, не задаваясь вопросом о цели своей писанины — мне нравился сам процесс.

Процесс длился до середины второй главы, а потом нагрянуло нежданное ненастье, в кабинете стало сыро и холодно, и приключенческая повесть так и осталась недопереписанной...

Для хорошей погоды у меня даже имелся читальный зал на одну персону, причём зал нерукотворный.

Огороды, начинавшиеся позади сараев и погребников, делились на наделы узенькими межами, которые, по совместительству, служили дорожками между кустов смородины всех трёх цветов, оставляя основную площадь грядок под овощные садово-огородные культуры.

Причём грядки эти не сливались в цельные земельные наделы, поскольку, в ходе различных исторических процессов, приводивших к обмену между владельцами, они раздробились на лоскутную чересполосицу.

Например, наша помидорная грядка располагалась сразу позади сараев, затем шла грядка Дузенков, отделённая от нашей следующей, огуречно-подсолнечной грядки, будкой нашего же туалета, типа сортир, рядом с нашей сливной ямой, а картошку мы сажали в самом конце огорода, под раскидистой старой яблоней, после Пилютиных грядок.

Дальше начинался, а вернее заканчивался огородный участок хаты, что находилась в ряду домов уже не Нежинской, а параллельного ей переулка улицы Коцюбинского.

Так что огороды позади хат трёх улиц и одного переулка складывались в обширную площадь, покрытую грядками и фруктовыми деревьями разных пород.

Упомянутая яблоня, на чьих крепких, полого расходящихся ветвях, я примащивался в знойные дни с книгой под синим куполом неба с недвижимо зависшими глыбами белейших облаков, называлась антоновкой.

Длина некоторых из ветвей позволяла даже полуприлечь во весь рост и слегка покачиваться, пока из жарких далей не прилетит чуть слышный ветерок.

А когда бока начинали протестовать против такого сверхтвёрдого гамака, можно было спуститься и крадучись навестить малинник между пятнадцатым и тринадцатым номерами.

В огородах изредка встречались одинокие заборы, но они служили всего лишь разделительными вехами владений, а не преградой тихому набегу...

Вот где я зачитывался «Звёздными дневниками Йона Тихого» и «Возвращением со звёзд» Станислава Лема, «Ходжой Насреддином» Владимира Соловьёва, «Одиссеей капитана Блада» Рафаэля Саббатини, среди массы прочего бессистемного чтива для подрастающих поколений.

А потом, ни с того, ни с сего, я решил вдруг пойти навстречу требованиям школьной программы и принялся заучивать наизусть пушкинского Евгения Онегина — всё равно ведь зададут вызубрить отрывок.

Такое оправдание было всего лишь пустой отговоркой — затвердив первую строфу, я изо дня в день продолжал заучивать следующие, одну за другой, и бормотал антоновке про недремлющий брегет, и про Лондон щепетильный, и про дефицит стройных женских ног в России…

На двадцать какой-то строфе я начал сбиваться в пересказе предыдущих, но тут меня выручила мама.

Вернувшись в субботу с базара, она сказала, что видела там Людмилу Константиновну, учительницу русского языка и литературы из нашей школы, и та спросила, не захочу ли я поехать в Ленинград в составе экскурсии для школьников города по недорогой цене.

Да, ещё как захочу!

Но откуда у меня деньги?

Мама заплатила цену и дала мне на дорогу немыслимую сумму в десять рублей.

Я решил, что на эти деньги непременно куплю небольшой бильярд, типа того, на котором мы играли в Детском секторе шариками от подшипников.

( …и вот теперь теперь, не как последовательный повествователь, а в качестве профана от археологии, завёрнутого в спальный мешок в этой утлой палатке — под аккомпанемент жутковатой симфонии ночной жизни тёмного леса — смогу ли я докопаться до причин самоистязательного заучивания поэмы?

Похоже, что только лишь теперь, и именно отсюда, и смогу.

Начать с того, что схема «я решил и приступил» ко мне неприменима.

С ней всё в порядке — она хорошая, полезная, безупречно логичная, но у меня получается наоборот: сперва что-то делаю, а уж потом подыскиваю оправдывающую аргументацию.

То есть, к действию меня понукает не рассудительность и выверенное планирование, а некие иные причины.

Но что или кто, чёрт побери, в ответе за мои деяния? какие такие тайные пружины-побудители?

Ответ прост: всему виной моя доверчивая, покорная податливость воздействию печатного слова — вот что программирует мои последующие поступки.

Если Александр Белов, советский чекист-разведчик, заставил гитлеровского разведчика Дитриха пролистать перед собой папку со сверхсекретной документацией, а потом на явочной квартире по памяти продиктовал десятки страниц адресов, наименований и цифр, так неужто мне слабó запомнить рифмованные строки Александра Пушкина?

В этом вопросе «неужто слабó» всего лишь отговорка, а истинная причина в том, что в «Роман-Газете» я доверчиво прочёл творение Кожевникова, которое и романом-то не назовёшь.

Или взять другой случай, когда, впечатлившись книгой «Барон на дереве», про аристократа, который отказался ходить по земле и перешёл жить на деревья, я взобрался на штабель кирпича под неохватным американским клёном, оттуда вскарабкался на менее неприступную часть ствола и начал взбираться всё выше и выше, под самые тучи.

В тот день они плыли довольно низко, почти цепляясь за крону дерева.

Хаты на далёкой от верхних веток земле уменьшились до размеров спичечных коробков, с неизмеримой высоты открылся вид на Базар, Вокзал и цеха Завода, по ту сторону высокого забора вдоль дальней Профессийной.

Волшебная сила печатного слова Итало Кальвино сделала меня податливым, как воск, стала вить из меня верёвки и вознесла на вершину американского клёна.

Разумеется, порою тайные пружины холостят — как мне тягаться с Д’Артаньяном и проскакать двадцать лье, загнав трёх лошадей, которых у меня нет?

По одёжке протягивай ножки.

Вот за что я люблю этот спальный мешок — он такой безразмерный…)


стрелка вверхвверх-скок