автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Когда мы переехали в Конотоп, на меня легла обязанность по водоснабжению хаты. Вода стояла в паре вёдер с облупившейся эмалью, в тёмном закутке крохотной веранды, на табуретках рядом с керогазом. Повыше вёдер, на вбитом в стену гвоздике, висел ковш – зачерпнуть и напиться, или налить воды в кастрюлю, или в чайник.

И, кроме того, водой наполнялся бачок стоявшего на кухне рукомойника, куда тоже влазило ровно два ведра.

Внизу бачка торчал кран нажимного действия, как в туалетах пассажирских поездов, а под ним жестяная раковина поверх тумбочки, в которой стояло ведро для сбора стекающей мыльной воды. За этим ведром внутри тумбочки нужно было присматривать, чтоб не потекло через край, и вовремя выносить на огороды в глубокую помойную яму.

Питьевую воду я таскал от водоразборной колонки на углу Нежинской и улицы Гоголя – метров за сорок от калитки.

Повесив ведро на чугунный нос колонки, нужно приналечь на тугую железную рукоять, с обратной от носа стороны, и толстая струя воды с плеском ударит в дно ведра так, что если не уследишь, враз его переполнит и пойдёт хлюпать на землю.

Для нашей хаты хватало двух ходок—четыре ведра—в день, если, конечно, это не день стирки. Правда, когда стирала тётя Люда, то воду приносил дядя Толик.

В дожди дорога за водой немного удлинялась – приходилось огибать широкие лужи на улице, а зимой вокруг колонки намерзал небольшой, но очень скользкий каток из разлитой воды – тут уж требовалась осторожность. Хорошо хоть возле колонки стоял деревянный столб с лампой уличного фонаря...

А ещё на мне был керосин для керогаза.

Керогаз похож на маленькую газовую плиту с двумя конфорками, только вместо газа в него надо заливать керосин в две чашечки сзади, чтоб через тонкие трубочки он досочился и пропитал тот, или иной круговой асбестовый фитиль в его конфорке, который потом зажигают спичкой и на жёлто-чёрном от копоти пламени готовят обед, греют чай или воду для стирки. Вот потому-то керогаз и держат на веранде, чтоб хата не провонялась копотью и нефтью.

За керосином нужно было идти на Базар с двадцатилитровой канистрой. Там, в стороне от прилавков, стоял большущий кубический бак из листового железа с надписью мелом на рыже-ржавом боку «керосин будет...» а дальше шло число и месяц, когда его привезут.

Старые даты стирались и переписывались уже столько раз, что от несчётных исправлений получилось меловое пятно, в котором никаких чисел разобрать невозможно, вот их и бросили писать. Зато осталась полная неизменного оптимизма надпись «керосин будет ...!»

Внизу бака торчала толстая труба в виде крана, с вентилем запертым на висячий замок, а под трубой был вырыт приямок, куда в назначенный день спускалась продавщица в синем сатиновом халате, ставила под кран многолитровую кастрюлю-выварку и, сняв с вентиля замок, до половины наполняла её желтовато пенистой струёй керосина, усаживалась рядом на принесенную с собой табуреточку и литровым черпаком наполняла канистры и бýтыли покупателей, вливая товар через жестяную воронку и складывая плату в синий карман халата. Когда черпак начинал погрюкивать о дно выварки, продавщица добавляла в неё ещё керосина.

Впрочем, о дате продажи керосина ни писать, ни читать не требовалось – баба Катя каждое утро выходила на Базар и загодя приносила известие когда керосин действительно будет. И в объявленный день после школы я брал канистру и отправлялся во многочасовую очередь возле ржавоватого бака.

Иногда керосин продавали и во дворе Нежинского Магазина, из точно так же обустроенной ямы, но там он случался реже, а очередь была не короче базарной...

После летних каникул меня выбрали председателем совета пионерского отряда нашего 7-го «Б» класса, потому что бывший председатель—рыженькая Емец—переехала с родителями в другой город.

На сборе пионерского отряда две предложенные кандидатуры дали себе самоотвод без объяснения причин и старший пионервожатый школы выдвинул мою, а когда я начал вяло отнекиваться, он энергично разъяснил, что это не надолго – всё равно нас скоро примут в комсомол.

(...структура пионерских организаций Советского Союза является образцом продуманной и чёткой организации любой организации.

В каждой школе каждый класс соответствующего возраста одновременно является и пионерским отрядом данного класса подéленным на пионерские звенья, чьи звеньевые вкупе с председателем составляли совет отряда.

Совет пионерской дружины школы состоял из председателей советов отрядов.

Затем шли структуры районных, городских, областных и республиканских пионерских организаций, из которых уже и складывалась Всесоюзная Организация Юных Пионеров.

Такая вот кристально отструктурированная пирамида.

Потому-то во время немецкой оккупации Краснодона героям комсомольского подполья не пришлось изобретать велосипед – они применили знакомую с детства структуру, но только переименовали «звенья» в «ячейки».

Если, конечно, верить автору романа «Молодая гвардия» А. Фадееву, который написал своё произведение со слов родственников Олега Кошевого, за что и сделал свой литературный персонаж руководителем подполья, а Виктора Третьякевича, который, фактически, принял Олега в подпольную организацию, автор представил предателем по фамилии Стахевич.

Четырнадцать лет спустя после выхода романа в свет, Третьякевича реабилитировали посмертно, и посмертно же наградили орденом, потому что погиб он не в лагерях НКВД, а был казнён во время войны фашистскими оккупантами.

К началу шестидесятых ещё несколько второстепенных предателей, которым Фадеев поленился менять фамилии, уже отбыли по десять-пятнадцать лет в лагерях и тоже были реабилитированы.

Сам писатель на тот момент успел уже застрелиться в мае 1956 года, вскоре после своего участия во встрече Никиты Сергеевича Хрущёва, тогдашнего главы СССР, с уцелевшими молодогвардейцами.

На той встрече Фадеев неадекватно возбудился и при всех кричал на Хрущёва, ругая его самыми ужасными для той эпохи словами, а через два дня покончил с собой.

Или его покончили с собой, хотя, разумеется, такое выражение – «его покончили с собой» – недопустимо, исходя из норм русского языка.

Отсюда – мораль: никакая, даже самая отлаженная структура не застрахует от провала, если пирамида не построена из каменных блоков весом, как минимум, в 16 тонн...)

В конце сентября председатель совета дружины нашей, тринадцатой, школы заболела и старший пионервожатый направил меня на Отчётное Собрание председателей советов пионерских дружин города.

Собрание проходило в конотопском Доме пионеров – в тихом сквере над улицей Ленина, позади памятника павшим героям.

Согласно регламента, пионерским собраниям такого уровня полагается председатель и секретарь: председатель объявляет чья очередь отчитываться, а секретарь протоколирует сколько макулатуры и металлолома было собрано отчитывающейся дружиной за отчётный период, какие в ней проведены культурные мероприятия и в каких общегородских соревнованиях какие места заняли её пионеры.

Старший пионервожатый нашей школы снабдил меня листком с отчётом для зачтения, но в Доме пионеров мне неожиданно дали дополнительную нагрузку, назначив председателем Отчётного Собрания.

Дело это нехитрое, пояснила представитель городского комитета комсомола, которая меня загружала, всего и делов-то – объявить «слово для отчёта предоставляется председателю совета дружины школы номер такой-то» и такой-то председатель подымется из зала к трибуне на сцене со своим отчётом; прочтёт его и отдаст бумажку с текстом отчёта секретарю собрания – не писать же в самом деле все эти цифры, если они и так уже написаны.

Поначалу всё шло хорошо, я и секретарь—девочка в такой же парадной пионерской форме как и все присутствующие: белая рубашка и алый галстук—сидели позади небольшого стола с кумачовой скатертью на маленькой сцене узкого зала, в котором председатели дружин городских школ ждали своей очереди отчитаться, а в последнем ряду сидела, повязанная таким же красным галстуком, представительница горкома комсомола ответственная за работу с пионерами.

Председатели, как по маслу, выходили и зачитывали свои листки, которые клали затем на скатерть перед секретарём и спускались обратно в зал.

Но после четвёртого «слово предоставляется...!» на меня вдруг что-то нашло, вернее – нахлынуло. Мой рот начал переполняться слюной и, едва я успевал её проглотить, как слюнные железы тут же выдавали новую порцию. Было ужасно стыдно перед сидящей рядом секретарём за мои звучные сглоты; немного полегчало, когда она пошла отчитываться за десятую школу, но потом мýка продолжилась – да что же это со мной такое?!

Вот и моя очередь... Возвращаясь от трибуны, я сглотнул раза три, но это нисколько не помогло.

Остаётся отсидеть четырнадцатую и – всё... О, нет! Ещё и ответственная с заключительным словом!.

(...в те недостижимо далёкие времена я ещё не знал, что все мои невзгоды и радости, взлёты, или падения, все озарения и огорчения, исходят от той недосягаемой сволочи в непостижимо далёком будущем, которая, растянувшись сейчас в своей палатке, слагает это письмо тебе под шорохи ночного леса и неумолчное журчание бегущей мимо речки Варандá...)


стрелка вверхвверх-скок