автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Обгоняя оглушительный треск своего мотора, «ява» пролетала вдоль пустых улиц ночного города, когда даже милиция спит, и по Батуринскому шоссе вырывалась на московскую трассу, где дядя Толик иногда выжимал скорость до ста двадцати, а когда мы сворачивали на просёлочные дороги, нас начинал догонять рассвет.

Я сидел сзади и, сквозь карманы его мотоциклетной куртки из искусственной кожи, держался за его пояс, чтобы руки не мёрзли под встречным ветром.

Ночь вокруг мчащейся «явы» переходила в белёсые сумерки, и по краям полей начинали проступать лесополосы, а высоко в небе виднеться облака, которые из тёмных постепенно становились розовыми в длинных лучах солнца, что ещё не успело взойти над горизонтом. От этих картин внутри вспенивался восторг не меньший, чем от скоростной езды...

Обычно червей для наживки я выкапывал из огородных грядок, но однажды бывалые рыбаки посоветовали дяде Толику наживлять крючок личинками стрекоз, которые живут в воде, в комьях глины под обрывистым речным берегом и рыба по ним прям-таки с ума сходит – одна у другой крючок выхватывают, чтоб заглотить личинку.

В то утро мы подъехали к реке, когда только-только ещё рассветало и от воды всплывали прозрачные клочья пара.

Дядя Толик объяснил, что доставать те глиняные куски из воды придётся мне.

Даже от мысли, что придётся входить в течение тёмной воды, в дрожь бросало, но любишь кататься – люби и личинок доставать. Я разделся и, по совету старшего, сразу же нырнул.

Вот это да! Оказывается в воде теплее даже, чем на берегу!

Я подтаскивал к берегу обломки скользких глыб, а дядя Толик их там разламывал и вынимал личинок из канальчиков насверленных ими в глине. Когда он сказал, что хватит, я даже не хотел вылезать из ласкового тепла речной воды.

Однако, этот случай являлся неприкрытой эксплуатацией несовершеннолетнего труда, и заслуженное наказание за такую противоправную практику ожидало нарушителя в тот же день.

Дядя Толик удочке предпочитал спиннинг, резким взмахом которого он забрасывал блесну с грузилом чуть не до середины реки, а потом крутил стрекочущую катушку на ручке, подтаскивая вертлявое мелькание блесны обратно. На спиннинг ловят крупную хищную рыбу, из тех, что способны заглотить крюк-тройчатку в хвосте блесны – щуку, окуня.

К полудню мы переехали в другое место, где был деревянный мост, дядя Толик перешёл на противоположный, крутой берег и двинулся вдоль реки забрасывая спиннинг там и сям.

Я остался сидеть возле удочек воткнутых в песок у воды, а потом растянулся в прибрежной траве, искоса наблюдая за поплавками, а когда на том берегу показался возвращающийся дядя Толик, то я, не подымая головы, смотрел на него сквозь траву, заставляя его пробираться сквозь джунгли спорыша и других былинок. Таким трюком в кино делают дублированные съёмки.

И до самого моста я сурово, но справедливо продержал его в лилипутиках...

Однажды тётя Люда у меня спросила, не случалось ли мне когда-либо видеть, что по пути на рыбалку он заходит в какую-нибудь в хату.

Нисколько не покривив душой, я сказал ей чистую правду, что такого не видел никогда, потому что в тот раз, когда в селе Поповка дядя Толик вдруг вспомнил, что мы выехали без червей для наживки, и ссадил меня в пустой сельской улочке, пока он сгоняет тут неподалёку, в одно место где их уйма, то, дожидаясь пока он их там копает, я видел только  глубокий песок дороги между стен крапивных зарослей да почернелую солому крыши старого сарая, но никаких вхождений ни в какие хаты...

Пару раз мы падали.

Первый раз, когда гнали по полю тропинкой тянувшейся по верху метровой насыпи. Я догадался, что это насыпь, потому что высокая трава пролетала ниже колёс «явы». Но откуда она взялась среди поля? Вот в чём вопрос. А там где насыпь внезапно обрывалась,  трава скрывала ямину, в которую «ява» и нырнула носом, выбросив нас через себя в своём красивом сальто-мортале.

Во втором случае, на выезде из Нежинской, мотоцикл зацепился за врытую возле чьей-то хаты железяку для обороны их фундамента от автомашин, объезжающих лужи на дороге.

Но оба раза обошлось, ведь у нас на головах были белые пластмассовые шлемы, правда, при втором падении пришлось отменить рыбалку, потому что из амортизатора «явы» начало капать машинное масло и потребовался срочный ремонт...

Площадь Конотопских Дивизий названа так в честь воинских формирований освобождавших город в годы Второй мировой и поначалу она представлялась мне концом света, потому что от площади Мира до неё ехать аж четыре остановки на трамвае, столько же как от Вокзала до Мира.

Площадь Конотопских Дивизий широка как три дороги вместе, и очень длинная с постепенным уклоном вдоль всей своей длины.

В правом верхнем её углу высилась башня из металла, не такая высокая как знаменитая башня в Париже, зато более полезная – с большим водонапорным баком, чей ржавый, обращённый к площади бок украшала крупная романтическая надпись прописью, с широким нажимом кистью: «Я люблю тебя Оля!»; под башней, за красной кирпичной стеной с плотными рядами колючей проволоки по гребню, находилась городская тюрьма, а напротив башни – широко распахнутые ворота Колхозного Рынка, который, в общем, был уже вне площади, а от его ворот  под её уклон тянулся ряд магазинчиков – «Мебель», «Одежда», «Обувь»...

Внизу спуска, где площадь суживалась в одну улицу, стояло здание, где окон было больше, чем стен – Конотопская Швейная Фабрика, за которой следовал вытрезвитель, где, наоборот, стен было больше, чем окон, а за ним дорога выходила к широкому мосту ведущему в опасный окраинный район – Загребелье.

Опасность в том, что загребельские хлопцы сплошь блатняки и, поймав парня из другого городского района, осмелившегося провожать загребельскую девушку, заставляли его кричать петухом, или измерять длину моста спичкой, или сразу били...

Чуть выше места пересечения площади трамвайными путями стоял кинотеатр имени Воронцова, только заходили в него с улицы Ленина, а к площади он был обёрнут глухой стеной с тремя выходами.

Когда в Конотоп приезжал передвижной зверинец, то из своих клеток на колёсах они выстраивали квадратный табор между трамвайными путями и Швейной Фабрикой, как чешские гуситы из учебника истории средних веков.

В отличие от гуситского, внутри табор делился надвое парой зарешечённых рядов и в воскресный день жители города и окрестных сёл кружили толпами вокруг и вдоль клеток с табличками про возраст и имя животного, а над площадью висел слитный гул людских и звериных криков.

Но это случалось раз в три года...

Гонщики по отвесной стене тоже пару раз приезжали, однако, свой огромный шатёр из брезента они устанавливали наверху площади, возле ворот Колхозного Рынка, а внутри собирали кольцевую стену из деревянных щитов высотой метров пять. Вокруг верха стены под низким брезентом потолка оставался тесный проход для стоячих мест, куда два раза в день пускали зрителей по крутой лестнице снаружи и те заглядывали поверх досок вниз, где пара мотоциклистов, по очереди, набирали скорость по кругу арены, чтобы по пандусу въехать на стену и с оглушительным треском моторов гонять по ней в горизонтальной плоскости, представляя зрителям свой вид сбоку...

Покидая площадь по улице Ленина,  пешеход миновал на углу кинотеатр им. Воронцова, а вслед за ним Дом Быта, облицованный куб из трёх этажей набитый всяческими ателье и мастерскими.

В те времена между этими двумя достопримечательностями был установлен стенд из железных труб озаглавленный «Не проходите мимо!», на котором висели чёрно-белые фотографии людей попавших в вытрезвитель, а машинописные кусочки бумаги под каждым указывали их имена и место работы.

Жуть брала от этих снимков, на которых кожа лиц у людей была словно бы содрана.

А у меня повешенные там алкоголики, почему-то вызывали сочувствие. Наверное, из-за того далёкого стенда на Объекте, к которому я так страшился приблизиться, и вот они, эти два стенда, как-то роднили меня, если не с людьми на снимках, то с их детьми точно.

После перекрёстка за Домом Быта стоял, чуть отступив от дороги, Дом культуры завода «Красный Металлист», чью крохотную площадь по краям ограничивали стенды для периодического наклеивания страниц из сатирических журналов: украинский «Перець» с правой стороны и всесоюзный «Крокодил» напротив, а ближе к дороге, но тоже по краям, чтобы не закрывать вид на квадратные колонны входа в Дом культуры, размещались два киоска из жести и стекла.

В одном из них, среди карточных колод и прочей сувенирной всячины, я увидел выставленные на продажу наборы спичечных этикеток и в свой следующий выезд в Город купил набор с картинками животных.

Когда я привёз покупку домой, чтобы пополнить привезённый с Объекта альбом с коллекцией, то понял – это совсем не то. На прежних этикетках, снятых с коробков, мелкой печатью стоял адрес спичечной фабрики и цена – 1 коп., а покупные оказались просто картинками этикеточного размера. С тех пор мне расхотелось собирать их и я отдал альбом моему другу Чепе...

Чепа жил возле Нежинского Магазина со своей матерью и бабкой, и псом Пиратом рыжеватой масти. Их хата была совсем маленькая – уместилась бы в одной нашей кухне, но зато отдельная.

Рядом с хатой стоял глинобитный сарай, где кроме обычных хозяйственных инструментов и загородки для угля на зиму, ещё стоял возок – продолговатый мелкий ящик на двух железных колёсах, из-под которого вытарчивала длинная труба с перекладинкой на конце, чтобы возок можно было тянуть или толкать.

От хаты и до калитки на улицу пролегал длинный огород, не то что наши две-три грядки; осенью и весной я приходил помогать Чепе со вскопкой. Работая, мы повторяли модную на Посёлке КПВРЗ поговорку: «никаких пасок! по пирожку и – огороды копать!», а отпущенный с цепи Пират ошалело носился под вишнями вдоль длинной тропы-стёжки, от своей будки возле сарая до калитки и обратно...


стрелка вверхвверх-скок