автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ отрочество

Обгоняя оглушительный треск своего мотора, «ява» пролетала вдоль пустых улиц ночного города, когда даже милиция спит, и вырывалась по Батуринскому шоссе на московскую трассу, где дядя Толик иногда выжимал скорость до ста двадцати, потом мы сворачивали на полевые дороги и нас начинал догонять рассвет.

Я сидел сзади и, сунув руки в карманы его мотоциклетной куртки из искусственной кожи, чтобы они не мёрзли под встречным ветром, держался за его пояс.

Ночь вокруг мчащейся «явы» переходила в белёсые сумерки, и по краям полей начинали проступать лесополосы, завидневшиеся высоко в небе облака розовели всё сильней в длинных лучах солнца, которое ещё не успело взойти над горизонтом. От этих картин внутри вспенивался восторг не меньший, чем от скоростной езды...

От этих картин внутри вспенивался восторг не меньший, чем от скоростной езды.

Обычно червей для наживки я выкапывал из огородных грядок, но однажды бывалые рыбаки посоветовали дяде Толику наживлять крючок личинками стрекоз.

Они живут в воде, в комьях глины под обрывистым речным берегом и рыба по ним прям-таки с ума сходит — одна у другой крючок выхватывают, чтоб заглотить личинку.

В то утро мы подъехали к реке, когда только-только ещё рассветало и от воды всплывали тонкие клочки тумана.

Дядя Толик объяснил, что доставать эти глиняные куски из воды придётся мне.

Даже от мысли, что надо входить в течение тёмной воды, бросало в дрожь, но любишь кататься — люби и личинок доставать.

Я разделся и, по совету старшего, сразу нырнул.

Вот это да! Оказывается в воде теплее даже, чем на берегу!

Я подтаскивал к берегу обломки скользких глыб, а дядя Толик их там разламывал и вынимал личинок из канальчиков насверленных ими в глине.

Когда он сказал, что хватит, я даже не хотел вылезать из ласкового тепла речной воды.

Однако, этот случай являлся неприкрытой эксплуатацией несовершеннолетнего труда, и за столь противоправную практику он понёс заслуженное наказание в тот же день.

Дядя Толик удочке предпочитал спиннинг, резким взмахом которого он забрасывал блесну с грузилом чуть не до середины реки, а потом крутил стрекочущую катушку на ручке, подтаскивая вертлявое мелькание блесны обратно.

На спиннинг ловится хищная крупная рыба, способная заглотить крюк-тройчатку в хвосте блесны — щука, окунь.

К полудню мы переехали в другое место, где был деревянный мост и дядя Толик перешёл на другой, крутой берег и двинулся вдоль реки забрасывая спиннинг там и сям.

Я остался сидеть возле удочек, а потом растянулся в прибрежной траве, искоса наблюдая за поплавками, а когда на противоположном берегу показался возвращающийся дядя Толик, то я, не подымая головы, смотрел на него сквозь траву, заставляя его пробираться сквозь джунгли спорыша и других былинок.

Таким трюком в кино делают дублированные съёмки.

И до самого моста я сурово, но справедливо продержал его в лилипутиках...

Однажды тётя Люда у меня спросила, не случалось ли мне когда-либо видеть, что по пути на рыбалку он заходит в какую-нибудь в хату.

Я, не покривив душой, сказал, что такого не видел никогда, потому что в тот раз, когда в селе Поповка дядя Толик вдруг вспомнил, что мы выехали без червей для наживки, и ссадил меня в пустой сельской улочке, пока он сгоняет тут неподалёку, в одно место где их уйма, то, дожидаясь пока он их там копает, я видел только почернелую солому крыши старого сарая, мягкий песок дороги да заросли крапивы, но никаких вхождений ни в какие хаты...

Пару раз нам довелось падать.

Первый раз мы ехали через поле тропинкой протянувшейся по верху метровой насыпи, а там где насыпь внезапно обрывалась, высокая трава скрывала ямину, в которую «ява» и нырнула носом, выбросив нас через себя в своём сальто-мортале.

другой раз на выезде из Нежинской мотоцикл зацепился за врытую возле чьей-то хаты железяку для обороны их фундамента от автомашин, объезжающих лужи на дороге.

Но оба раза обошлось, ведь на головах у нас были белые пластмассовые шлемы, правда, во втором случае рыбалку пришлось отменить, потому что из амортизатора «явы» начало капать машинное масло и потребовался срочный ремонт...

Поначалу площадь Конотопских Дивизий представлялась мне концом света, потому что от площади Мира до неё ехать аж четыре остановки на трамвае, столько же как от Вокзала до Мира.

Площадь Конотопских Дивизий широка как три дороги вместе, и очень длинная с постепенным уклоном вдоль всей своей длины.

На верхнем её краю вздымалась водонапорная башня из металла, не такая высокая как знаменитая башня в Париже, зато у конотопской на ржавом боку огромного бака имелась романтическая надпись «Я люблю тебя Оля!»; внизу под башней, за кирпичной стеной с плотными рядами колючей проволоки поверху, находилась городская тюрьма, а напротив башни — широко распахнутые ворота Колхозного Рынка, от которых под уклон площади тянулся ряд магазинчиков — «Мебель», «Одежда», «Обувь»…

Внизу спуска, где площадь суживалась в одну улицу, стояло здание, где окон было больше, чем стен — Конотопская Швейная Фабрика, за которой следовал вытрезвитель, где, наоборот, стен было больше, чем окон, а за ним дорога выходила к широкому мосту ведущему в опасный окраинный район — Загребелье.

Опасность в том, что загребельские хлопцы сплошь блатняки и, поймав парня из другого городского района, осмелившегося провожать загребельскую девушку, заставляли его кричать петухом, или измерять длину моста спичкой, или просто били...

Чуть выше места пересечения площади трамвайными путями стоял кинотеатр имени Воронцова, только заходили в него с улицы Ленина, а к площади он был обёрнут глухой стеной с тремя выходами.

Когда в Конотоп приезжал передвижной зверинец, то из своих клеток на колёсах они выстраивали квадратный табор между трамвайными путями и Швейной Фабрикой, как чешские гуситы из учебника истории средних веков.

В отличие от гуситского, внутри табор делился надвое парой зарешечённых рядов и в воскресный день жители города и окрестных сёл кружили толпами вокруг и вдоль клеток с табличками про возраст и имя животного, а над площадью висел слитный гул людских и звериных криков.

Но это случалось раз в три года...

Гонщики по отвесной стене тоже один раз приезжали, однако, свой огромный шатёр из брезента они установили наверху площади, возле ворот Колхозного Рынка, а внутри собрали кольцевую стену из деревянных щитов высотой метров пять.

Вокруг верха стены под низким брезентом потолка остался тесный проход для стоячих мест, куда два раза в день пускали зрителей заглядывать поверх досок вниз, где пара мотоциклистов, по очереди, ездили по кругу арены, чтобы набрать скорость и по пандусу въехать на стену, и треском моторов гонять по ней в горизонтальной плоскости, представляя зрителям свой вид сбоку...

Направляясь от кинотеатра им. Воронцова по улице Ленина вспять — к площади Мира, пешеход миновал Дом Быта, куб из трёх этажей.

Рядом с ним в те времена стоял стенд из железных труб с названием «Не проходите мимо!», где висели чёрно-белые фотографии людей попавших в вытрезвитель, с указанием их имён и места работы на машинописных кусочках бумаги под каждым.

Жуть брала от этих снимков, на которых у людей кожа лиц была словно бы содрана.

А у меня повешенные там алкоголики, почему-то вызывали сочувствие.

Наверное, из-за того далёкого стенда на Объекте, к которому я никак не мог заставить себя подойти, и теперь эти стенды как бы уравнивали меня, если не с ними, то с их детьми точно.

Вслед за Домом Быта, но чуть отступив от дороги, стоял Дом культуры завода Красный Металлист, его крохотную площадь по краям ограничивали стенды, на которые периодически наклеивались страницы из сатирических журналов «Перець» и «Крокодил», а ближе к дороге, но тоже по краям, чтобы не закрывать вид на квадратные колонны входа в Дом культуры, стояли два киоска из жести и стекла.

В одном из них, среди прочей всячины, я увидел выставленные на продажу наборы спичечных этикеток и в следующий свой выезд в Город купил набор с картинками животных.

Когда я привёз их домой, чтобы пополнить привезённый с Объекта альбом с коллекцией, то понял — это совсем не то.

На прежних, снятых с коробков, мелкой печатью стоял адрес спичечной фабрики и цена — 1 коп., а покупные оказались просто картинками этикеточного размера.

С тех пор мне расхотелось собирать этикетки и я отдал альбом Чепе...

Чепа жил возле Нежинского Магазина со своей матерью и бабкой, и псом Пиратом рыжеватой масти.

Их хата была совсем маленькая — уместилась бы в одной нашей кухне, но зато отдельная.

Рядом с хатой стоял глинобитный сарай, где кроме обычных хозяйственных инструментов и загородки для угля на зиму, помещался ещё и возок — продолговатый мелкий ящик на двух железных колёсах, из-под которого вытарчивала длинная труба с перекладинкой на конце, чтобы возок можно было тянуть или толкать.

От хаты и до калитки на улицу шёл длинный огород, не то что наши две-три грядки; осенью и весной я приходил помогать Чепе со вскопкой.

Работая, мы повторяли модную на Посёлке КПВРЗ поговорку: «никаких пасок! по пирожку и — огороды копать!», а отпущенный Пират ошалело носился по длинной тропинке-стежке от своей будки возле сарая до калитки и обратно...


стрелка вверхвверх-скок