автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Второе взаимопроникновение имело место в обширном здании железнодорожного вокзала, где я обратился к милиционеру с вопросом о количестве населения в городе Одесса. Он меня послал за ответом в отделение милиции на первом этаже.

Дежурный лейтенант, услыхав тот же вопрос, сказал мне подождать немного.

Послушно облокотившись на разделяющую нас стойку, я наблюдал как красные червячки его губ похотливо охватывают, стискивают и ёлзают по цилиндрику незажжённой сигареты, пока у меня за спиной раздавались вскрики, удары и вопли.

Мельком обернувшись, я отметил распахнутую дверь в камеру напротив, где женщина в косынке и чёрном халате уборщицы вырубала ханыгу в одних только красных трусах, кажется увесистой шваброй.

Больше я туда не смотрел до самого конца экзекуции, тем более что на мне под брюками были точно такие же трусы, ну, может, несколько посвежее.

Получив наслаждение в соответствии с его службой и званием, лейтенант всё-таки закурил и сказал, что миллиона пока нет; может тысяч так шестьсот...

Вот почему после очередного обхода, опоздав на автобус до Новой Дофиновки, я выбрал для ночёвки круглый сквер перед вокзалом. Он оказался совершенно безлюдным, поскольку доступ туда пролегал через длинный подземный переход, совершенно неосвещённый.

Выбрав скамейку подальше от фонарного столба, я лёг, а когда вспомнил, что Эдгара По зарезали на парковской скамейке ради $40—только что выплаченного ему гонорара—то полувытащил из нагрудного кармана рубахи аванс, полученный на площади Полярников, типа, кокетливый платочек из трёхрублёвок для самовоспитания храбрости.

Машины почти перестали ездить по кольцу вокруг сквера, но лежать было жёстко. Однако, я принципиально не разжмуривал глаз, потому что ночь – она для сна. И я не спал, когда послышались осторожные шаги вдоль заокруглённой аллейки.

Он подошёл и на протяжении минуты смотрел на меня—в усах Эдгара По и синей рубахе с коротким рукавом, из кармана которой торчали деньги—прежде чем так же тихо удалиться. Я из принципа не посмотрел кто...

Утром я очнулся на скамейке продрогший и крепко задубелый, под стать брусьям скамьи подо мною, но, в отличие от классика американского романтизма, живой и, засунув деньги поглубже, встал.

Группа вóронов, с карканьем хлопая крыльями, пролетели в рассветном небе. По виду те же самые, что планировали в день старта над Нежином в северо-восточном направлении. Долго же добирались.

От крыла одного из них отделилось перо и, зигзагообразно кувыркаясь, начало падать в сквер.

Запрокинув голову, я следил за траекторией пера и шёл на сближение, невзирая на вскопанные грядки с чахлыми цветами. Подставив ладонь под перо, я поймал его, вернулся обратно на тротуар аллеи и нежно опустил в урну со словами:

— Не при мне пожалуйста.

(...малоизвестный немецкий поэт первой половины ХХ-го века однажды посетовал, что поэт он никудышный, иначе не допустил бы мировой бойни самоистребления.

Мало кто из маститых подымаются до подобного понимания ответственности поэта за судьбы мира. Они инертно цепляются за общепринятые обряды и ритуалы своего времени, а ведь если внимательно вдуматься...)

Впрочем, только лишь думать – мало, надо ещё и придумывать, как где-то сказал Валентин Батрак, он же Лялька.

Когда вышел условленный срок и настало время ехать за тобой и Ирой, то привозить вас было, фактически, некуда. Однако, данное мною слово не оставляло иного выбора кроме как приехать через месяц, а заодно объяснить причины отсрочки переезда.

Денег не было не только у меня, но и у всех, кого я спрашивал, и тогда явилась идея сдать обручальное кольцо в ломбард...

Пока я его нашёл, он уже успел открыться и очередь начиналась от самого входа. Ломбард оказался одной длинной комнатой с барьерами-стойками вдоль трёх стен, а над ними окошечки в листовом стекле. К самому дальнему,  с решёткой, и толпилась вся очередь. Когда ломбард закрывали на обед и попросили всех выйти на улицу, я был четвёртым от финишного окошка.

В нагрудном кармане моей синей рубашки лежало кольцо, которое накануне вечером, даже при помощи мыла и рукомойника на дереве рядом с общежитием, я насилу снял с пальца. Во время этих мучений я вспоминал кинобудку Парка КПВРЗ и снова сочувствовал Ольге...

Простояв после обеда ещё час, я с волнением протянул кольцо в окошко с решёткой, потому что та, которая передо мной стояла, ушла ни с чем – её серёжки оказались не из золота. С моим залогом такого не случилось и я получил 30 руб. и бумажку квитанции...

На следующее утро я приехал на Новый базар и купил синюю пластмассовую сетку, а в неё четыре килограмма абрикосов, немного твердоватых, правда.

Потом я зашёл в цветочный ряд и сказал, что мне нужны три красные розы. Для цветочницы это прозвучало как условный пароль и, из укромного места, она достала небольшие тёмно-красные розы, ровно три, на длинных стеблях.

— Эти?

— Да.

Оттуда я поехал в аэропорт, не много чем лучше ставропольского, и до обеда простоял в очереди за билетом, а когда касса закрылась, то так и остался стоять, словно статуя с тремя красными розами в руке, только абрикосы поставил на пол под окошечком. За час перерыва четыре кило и руку оборвут.

После приобретения билета до вылета оставалось пять часов, а я уже устал жить с занятыми руками, поэтому отнёс цветы и фрукты к автоматическим камерам хранения, но положить их внутрь не смог – жалко стало, они там задохнуться без воздуха и света.

Осматривая небольшой коридор, я обнаружил комнату уборщиц и попросил разрешения оставить розы с абрикосами у них. Они их приняли, а я вышел в город, но далеко не отходил.

В шесть часов я пришёл за розами. Уборщицы дружно мыли коридор и одна из них сказала, что надо подождать – так будет лучше. Я настоял на незамедлительном получении, потому что у меня вылет через полчаса.

Уборщица усмехнулась, но не стала спорить и отдала мне розы торчавшие из жестяного ведра с водой, только предупредила, что они попробовали абрикосы.

С билетом я прошёл в длинную открытую беседку и вместе с другими пассажирами ждал до полуночи, потому что репродуктор каждые полчаса объявлял, что вылет на Киев откладывается. Попутчики тоже попробовали абрикосы и им понравились.

В начале первого под холодным бризом с моря и резким светом дуговых ламп со взлётной полосы, две стюардессы пересчитали нас на трапе, чтобы получилось не больше 27 человек, потому что нас подсаживали в другой самолёт. Поднявшись на борт, я не сразу согрелся после стояния в рубашке с коротким рукавом на пронзительном холоде ночного бриза с Чёрного моря. Вот что значит спорить с уборщицей...


стрелка вверхвверх-скок