автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Поскольку свадебная суббота совпадала с днём рождения нашей мамы, я решил подарить ей цветы. Гаина Михайловна сказала: какие могут быть цветы 24 ноября? Но я всё равно пошёл на базар.

На мосту через Остёр я увидал мужчину с букетом в руках, стоявшего в сопровождении двух дам. Вид всех троих не имел ничего общего с торговлей, хотя они и не двигались с места. Тут я почувствовал, что всё это неспроста, подошёл и спросил – не продаст ли он мне цветы?

Изумлению тёщи не было границ, а я продолжал чувствовать, что где-то в Одессе, или параллельных ей мирах сделал что-то правильное и благодарные союзники этого не забыли...

На свадьбу мы с Ирой поехали трёхчасовой электричкой. Событие проходило в трёхкомнатной хате на улице Сосновской, где цветы тоже вызвали удивление. Все ещё больше удивились, что вручил я их не невесте. Тут Саша вспомнил какой это день и успокоил гостей.

Дальше всё шло как на обычной Поселковой свадьбе примака. Небольшое отличие состоит лишь в том, что на ней я бросил курить, потому что мой сосед за столом принялся мне доказывать о невозможности избавиться от этой привычки, а уж тем более на вечеринке любого рода. Я потушил недокуренную сигарету и – всё.

(...на данный момент я тоже некурящий...)

Утром следующего дня, на Декабристов 13, Ира объявила о предстоящей мне поездке на 4-й километр возле Чернигова. Это сообщение вызвало бурную реакцию моих родителей. Они категорически разбушевались и требовали, чтобы я вообще не приближался к Чернигову.

Мне никак не удавалось объяснить ораторам, что я обещал быть там в понедельник. Как выжить в мире где не можешь положиться даже на собственное слово?

После такого риторического вопроса Ира перешла на сторону моих родителей и дальше они продолжали убеждать меня уже втроём. Только Леночка молчала, сидя в уголке раскладного дивана.

— Что?! Выучила на свою голову?!– шумнул мой отец на мою мать. Затем он обернулся ко мне.

— Всё для тебя делали. Теперь ты сделай как тебе говорят. Или родители тебе не такие? Чем это? Скажи!

– А и скажу!– ответил я и пристукнул кулаком по столу.– Почему ты перестал писать стихи?

Отец смутился, пряча глаза от жены и невестки. Даже в глубоких морщинах на лбу пролегла небывалая прежде застенчивость.

— Ну... я молодой был... тогда война была...

(...вот жизнь, а? Начинаешь элементарно гнать дуру и нарываешься на чистосердечное признание...

А нынче на поэзии у него поставлен окончательный крест, отец мой переключился на риторику.

Долгими зимними вечерами, одев валенки, выходит под фонарь на столбе возле хаты Колесниковых – на сходку соседей своего возраста.

Стоят на утоптанном снегу, перетирают новости из вчерашней программы «Время», чтобы схлестнуться в дебатах – стоящий мужик Муамар Каддафи, или такой же клоун как Яссир Арафат?..)

В виде компромисса постановили, что, до отъезда в Чернигов, я с матерью схожу к местному психиатру Тарасенко, от которого (жёстоко прищурив глаз, сообщил мой отец) ещё никто не уходил.

Потом я проводил Иру на электричку и по пути она снова уговаривала меня не ездить на 4-й километр. Но моё слово Тамаре уже вылетело – не поймаешь...

В большом и светлом здании конотопского Медицинского центра, недалеко от стадиона «Авангард», под каждой дверью стояли люди и только дверь к психиатру Тарасенко выделялась своим безлюдным одиночеством.

Когда мы с матерью зашли в кабинет, он объяснил этот факт несознательностью населения, тогда как там у них, за океаном, каждый четвёртый ходит на приём.

Помимо Тарасенко в кабинете присутствовала его напарница и стандартная меблировка медицинских учреждений вызывавшая, однако, непривычный диссонанс своим расположением. Основную странность вносил стол. Мало того, что он стоял почти по центру, так ещё и был развёрнут своими дверцами и ящиками к входной двери в кабинет. Мне предложили сесть за него.

Мать опустилась на стул у стены, а врачебный персонал остался стоять по обе стороны от стола. Слева и справа.

Мне совершенно не понравилась такая диспозиция призванная раздувать во мне манию величия – сидишь, как председатель Мао, а эти в белом стоят вокруг, типа, золотые рыбки на посылках. Поэтому мы со стулом чуть выдвинулись вспять и  развернулись на 90 градусов вправо, чтобы подчеркнуть свою непричастность к странному столу. Для большей убедительности, я вытянул ноги вперёд и положив одну на другую в позе ковбоя на привале.

Тарасенко с напарницей вдруг, как по команде, набросились на стол, стали громко хлопать его дверцами, выдёргивать и тут же с треском задвигать ящики.

Оказавшись в гуще этой буйной разборки, ноги я, конечно, подтянул, но стул не покинул, хотя и насторожился.

Убедившись, что я не выпрыгнул за дверь и не попытался вскарабкаться на жалюзи окна, Тарасенко прекратил издеваться над бедным столом и объявил, что я здоров, как бык.

— Вы вот ему скажите!– воскликнула со всхлипом моя мать.– Хочет в Чернигов ехать в психбольницу.

— Зачем?

— Его жена посылает.

— Она что – врач?

— Нет!

— Тогда зачем? Мало кого куда посылают. Он ей раб, что ли?

— Да! Да! Раб!

(...так-то вот, Иосиф Яковлевич, по кличке Прекрасный, оно, конечно, не слишком-то приятно когда братаны́ продают тебя в рабство, но что запел бы ты, если б продавщицей оказалась твоя матушка ро́дная?..)

Тарасенко ещё раз предписал мне, уже как рабу, никуда не ездить и мы покинули его весёлый кабинет.

По пути к трамвайной остановке моя мать спросила:

— Ну, что – убедился?

— Это ничего не меняет.

— Если с тобой что-то сделают, я её убью,– сказала моя мать и заплакала.

— Мама,– ответил я,– какую ты недавно книжку прочитала?

Разумеется, я прекрасно знал, что мать моя давным-давно уж не читает книг, но всякий вежливый человек обязан как-то поддерживать разговор...


стрелка вверхвверх-скок