автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ парад планет

Из-за приёма со сдачей в рабство и нестыковки в расписаниях движения поездов, на 4-й километр под Черниговом я добрался уже поздним вечером.

Однако, обусловленный понедельник ещё не истёк и я стал бить в железо ворот, чем вызвал недовольные крики охраны на проходной.

Там включили свет и спросили чего надо. Имя Тамары послужило паролем.

Подошли ещё двое в синих байковых халатах и меня отвели в приёмное отделение.

Там я сдал свою одежду и получил взамен пижаму и пару кирзовых сапог.

Левый ничего, но правый очень жал. Наверное, в отместку, что потревожил в поздний час.

Затем через холодную темень меня отвели в пятое отделение и сдали тамошнему дежурному медбрату.

Он завёл меня в широченный коридор, где по причине позднего часа светились только несколько редких плафонов, отблёскивая в тёмном стекле дальнего окна в противоположном конца коридора.

Вдоль стен его шли двери палат — тоже остеклённые.

Дежурный завёл меня в одну из них, указал свободную койку и вышел.

В скудном свете доходившем сквозь стекло входной двери, я различил полдюжины коек, на которых лежали укрытые фигуры, и белые тумбочки между ними.

Подавляя невольный страх, я разделся и лёг.

По-видимому, моё появление заставило обитателей палаты затаиться, но постепенно они оттаяли.

Кто-то невидимый спросил меня из угла я ли это; на него зашикали и он умолк.

Я воздержался от ответа. Из коридора за стеклянной дверью донёсся отдалённый вопль и тоже смолк.

Я лежал — укрытая фигура, как и все — и радовался, что всё-таки успел в понедельник, и вместе с тем боролся с приливами настороженности, понимая среди кого я нахожусь.

- А что, Костя, хотел бы сейчас домашней колбаски?- спросил один из невидимых фигур своего невидимого друга.

Мне стало смешно до чёртиков. Как быстро они меня вычислили!

Уезжая в прошлый раз из Чернигова с Ирой, мы купили кольцо спиралевидно закрученной домашней колбасы. Вкусная.

Они подхватили и продолжили экспертное обсуждение той самой колбасы, а я давился смехом и выфыркивал его через нос, стиснув зубами уголок подушки, чтобы меня не приняли за психа.

В какой-то момент я не сумел сдержаться и они испуганно затихли...

Утро началось с шарканье тапочек в широком коридоре.

С ярмом из вафельного полотенца на шее, я вышел туда в сапогах и, следуя основному потоку движения, нашёл умывальник и туалет.

На завтрак была хавка, как хавка.

Когда из города приехали врачи, Тамара заглянула в огромный коридор и окликнула меня по фамилии.

Я приблизился с извинениями за поздний приезд. Она меня простила и ушла.

Коридорное общество было смешанным, многолюдным, многообразным и пребывало в состоянии шумного броуновского движения. Абсолютно бессистемного.

В сапогах кроме меня оказался лишь один, с по-зэковски обритой головой.

Он в основном валялся возле белых радиаторов центрального отопления под окнами в дальнем конце; иногда прижимался к заду другого пациента, что валялся там же, но тот его вяло отталкивал.

Остальные бродили вокруг, в шлёпанцах, погружённые в свой внутренний мир, временами выныривая из него с непонятными для посторонних возгласами.

Только инвалид на низенькой тележке не бродил, а ездил, отталкиваясь от пола руками.

Он явно руководил частью общества способного понимать указания и распоряжения, между ними шла тусовка в стиле чёрного рынка.

Два-три щёголя держались вместе, прогуливаясь сквозь общую суматоху. Темноволосый косил на пахана с интеллектуальным уклоном.

Юноша среднеазиатской наружности пригласил меня поиграть в шашки за столиком в дальнем углу.

Каждый его глаз двигался отдельно от другого, как бывает когда полушария мозга не вмешиваются в суверенные внутренние дела соседнего и каждое управляет своим глазом.

В шашки играть он не умел и когда на доске у него осталась всего одна, я предложил ничью и больше не играл.

Не играл я и в карты со щёголями.

У окна между запертой дверью во двор и застеклённой дверью в коридорчик врачебных кабинетов, сидела белая фигура медсестры и ни во что не вмешивалась. Она подымалась с места только после обеда — сопроводить каталку-столик, ввозимый из коридорчика.

В толпе пациентов раздавался радостный крик:

- Лекарства!

Они сбегались и толпились вокруг столика, хватая кому что нравится из таблеток разного цвета и величины.

В результате у многих стекленели глаза, а обмен на чёрном рынке оживлялся.

Для заполнения свободного времени я пошёл путём Ленина и Дина Рида — мерить камеру шагами из конца в конец.

Только коридор не одиночка: приходилось уклоняться от столкновений, тем более, что ходил я скорым шагом.

Я выписывал длинный эллипс от двух окон в одном конце коридора до окна и запертой двери в другом его конце.

Некоторые обратили внимание.

Щёголь-блондин начал выбивать ритм индейских барабанов по обложке толстой книги, которую постоянно носил подмышкой, в такт топанью моих сапог по полу.

- Чё ты дуру гонишь? Оно тебе надо?- крикнул мне темноволосый щёголь.

- Попробуй — и сам приколешься!- воскликнул я в ответ, уносясь к противоположному апогею.

Один из участников броуновского движения под стенами вдруг раскусил в чём суть. Он радостно вскрикнул и тоже начал выписывать эллипсы орбиты, правда не вдоль, а поперёк коридора.

- Огольцов заразил Баранова!- завопил какой-то «шестёрка» к медсестре на стуле.

Но та ни во что не вмешивалась...

Ходить было больно, потому что правый оказался «испанским сапогом» из арсенала пыток инквизиции — на два размера меньше.

Я продержался всего день, а на второй решил, что хватит из себя Русалочку строить и обратился к медсестре; она дала мне пару таких же шлёпанцев как и у всех, только драные.

Зато движение по орбите стало безболезненным...


стрелка вверхвверх-скок