автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Из-за приёма со сдачей в рабство и нестыковки в расписаниях движения поездов, на 4-й километр под Черниговом я добрался уже поздним вечером. Однако, обусловленный понедельник всё ещё не истёк и я стал бить  железо ворот, чем вызвал недовольные крики охраны из домика проходной.

Там включили свет и спросили чего надо. Имя Тамары послужило паролем.

Подошли ещё двое в синих байковых халатах и повели меня в приёмное отделение. Там я сдал свою одежду, а взамен получил пижаму и пару кирзовых сапог. Левый ничего, но правый жал немилосердно. Должно быть, в отместку, что потревожил в такой поздний час.

Затем через холодную темень снаружи меня отвели в пятое отделение и сдали тамошнему дежурному медбрату.

Он завёл меня в широченный коридор, где по причине позднего часа светились только несколько редких плафонов, отблёскивая в тёмном стекле окна в дальнем конце коридора. Вдоль стен его шли двери палат – тоже остеклённые.

Дежурный завёл меня в одну из них, указал свободную койку и вышел.

В скудном свете сочившемся  сквозь стекло входной двери, я различил полдюжины коек, на которых лежали укрытые фигуры, и призрачно белые тумбочки между ними. Подавляя невольный страх, я разделся и лёг.

По-видимому, моё появление заставило обитателей палаты затаиться, но постепенно они оттаяли. Кто-то невидимый спросил меня из угла я ли это; на него зашикали и он умолк.

Я воздержался от ответа. Из коридора за стеклянной дверью донёсся отдалённый вопль и тоже смолк.

Я лежал—укрытая фигура, как и все здесь—и, с одной стороны, радовался, что всё-таки успел в понедельник, но вместе с тем боролся с приливами настороженности, понимая в какой оказался компании.

— А что, Костя, хотел бы сейчас домашней колбаски?– спросил один из невидимых фигур своего невидимого друга.

Мне стало смешно до чёртиков. Как же быстро они меня вычислили! Совсем недавно, когда мы с Ирой, вернувшись с 4-го километра, покидали Чернигов, она рядом с вокзалом купила кольцо спиралевидно закрученной домашней колбасы. Вкусная оказалась.

Несколько голосов из темноты подхватили и продолжили экспертное обсуждение той самой колбасы, а я давился смехом и выфыркивал его через нос, стиснув зубами уголок подушки, чтобы меня не приняли за психа. В какой-то момент я не сумел сдержаться и дискуссия испуганно оборвалась...

Утро начиналось шарканьем шлёпанцев по широкому коридору. С ярмом из вафельного полотенца на шее, я вышел туда в сапогах и, следуя основному потоку движения, нашёл умывальник и туалет.

На завтрак была хавка, как хавка.

Когда из города приехали врачи, Тамара заглянула в огромный коридор и окликнула меня по фамилии. Я приблизился с извинениями за поздний приезд. Она простила меня великодушно и ушла...

Коридорное общество было смешанным, многолюдным, многообразным и пребывало в состоянии шумного броуновского движения. Абсолютно бессистемного.

Единственным (если не считать меня) вкраплением в сапогах оказался лишь индивидуум с по-зэковски обритой головой. Он в основном валялся на плитках пола возле белых радиаторов центрального отопления под окнами в дальнем конце, где, время от времени, притискивался к заду другого пациента, что валялся там же, но тот вяло отталкивал ухажёра.

Остальные бродили вокруг, в шлёпанцах, погрузившись в свои личные внутренние миры, откуда иногда выныривали с возгласами непонятными для посторонних.

Только инвалид на низенькой тележке не бродил, а ездил, отталкиваясь от пола руками. Он несомненно банковал в сегменте общества способном понимать указания и разъяснения, являясь центром  тусовки в стиле чёрного рынка.

Два-три щёголя держались вместе, прогуливаясь сквозь общую неразбериху. Самый среди них темноволосый косил на пахана с интеллектуальным уклоном.

Юноша среднеазиатской наружности пригласил меня поиграть в шашки за столиком в дальнем углу. Каждый его глаз двигался отдельно от другого, как бывает когда полушария мозга не вмешиваются в суверенные внутренние дела соседнего и каждое управляет своим глазом.

Играть в шашки он совсем не умел и когда на доске у него осталась всего одна, я предложил ничью и от дальнейших приглашений уже отказывался. Не играл я и в карты со щёголями.

У окна между запертой дверью во двор и застеклённой дверью в коридорчик врачебных кабинетов, сидела белая фигура медсестры и ни во что не вмешивалась. От стула она отрывалась только после обеда – сопроводить каталку-столик, ввозимый из коридорчика. В толпе пациентов его встречали радостным криком:

— Лекарства!

Они сбегались и толпились вокруг кормушки, выхватывая кому что нравится из россыпи таблеток различных цветов и размеров. Вскоре у многих членов толпы стекленели глаза, а  чёрный рынок переживал оживлённый рост обменных операций.

Для заполнения свободного времени (иные его разновидности отсутствовали абсолютно) я пошёл путём Ленина и Дина Рида – мерить камеру шагами из конца в конец. Но, разумеется, коридор отнюдь не одиночка, и мне приходилось лавировать, уклоняясь от столкновений с прочими пребывающими в движении телами, тем более, что я преодолевал пространство довольно скорым шагом.

Я выписывал длинный эллипс от двух окон в одном конце коридора до окна и запертой двери в другом его конце. Некоторые обратили внимание.

Щёголь-блондин принялся выбивать ритм индейских барабанов по обложке толстой книги, которую постоянно носил подмышкой, в такт топоту моих сапог по полу.

— Чё ты дуру гонишь? Оно тебе надо?– крикнул мне темноволосый щёголь.

— Попробуй – и сам приколешься!– прокричал я в ответ, уносясь к противоположному апогею.

И тут один из активистов броуновского движения роившегося у стен вдруг раскусил в чём суть. С радостным вскликом он тоже начал выписывать эллипсы орбиты, правда не вдоль, а поперёк коридора.

— Огольцов заразил Баранова!– завопил какой-то сексот к медсестре на стуле.

Но та ни во что не вмешивалась...

Ходить было больно, потому что правый оказался «испанским сапогом» из арсенала пыток инквизиции – на два размера меньше моего.

Я продержался всего день, а на второй решил, что хватит из себя Русалочку строить и обратился к медсестре. Она покинула свой трон и отлучилась в коридорчик, чтобы принести  мне тапочки общего образца, только расшлёпанные вдрызг. Моё движение по орбите стало безболезненным, но ощутимо замедлилось...


стрелка вверхвверх-скок