автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Иногда кровля начинала «капать» или «дождить». Это когда она трещит и трескается и от неё отрываются и падают вниз куски породы. Типа обвала, но не наглухо.

Чарлика у меня на глазах привалило, когда вытаскивал очередной «сэкономленный» площак. Но ему повезло, он лежал на песке между стеной и кладкой, под самым потолком, и отделившаяся от кровли плита не имела места для разгона. Просто мягко так легла ему на грудь. Не очень большая, полметра на полметра и толщиной всего сантиметров десять.

Он тут же вспомнил сразу Алика-армянина. Когда у того над головой «задождило», он метров шестнадцать пятился назад. Бегом, конечно. Просто развернуться времени не оставалось. Кровля трещит и валится, догоняет. Так задом наперёд и бежал, и орал при этом:

— Ебал шахту! Ебал деньги!

Но кто? – вот в чём вопрос. Так что «кровля» шахты это вовсе не крыша...

Кроме действующих штолен, в шахте есть ещё и заброшенные, это где пласт хорошего камня выработан и дальше углубляться смысла нет. Ход в такие штольни замуровывают бракованным кубиком, который называется «бут», но его кладут уже не насухо, а на растворе, чтоб сквозняки не получались.

Правда, не все выработанные штольни замурованы. Однажды мастер показал мне аварийный выход. Через такой же вот незамурованный ход штольня вывела в бывший стволовой тоннель, где когда-то вагонки таскали лошадьми, и тот тоннель выходит тоже в котлован, только повыше нынешнего.

Так и у того, выработанного тоннеля тоже имеются свои штольни. Когда Чарлик в отпуск ушёл и я остался в крепильщиках один, то из тех штолен площаки добывал.

Однажды возвращаюсь на новую половину шахты, в штольню четвёртой машины, весь из себя такой гордый—ну, как же!—в одиночку бревно припёр; ещё и острю тупым концом:

— Исключительно для вас по спецзаказу из Рио-де-Жанейро!

Бревно с плеча сбросил, а оно—хрясь!—и ровно надвое; слишком древний материал.

Потом ещё про меня стали сплетни распускать, будто я по заброшенным штольням без фонаря шастаю.

Это из-за того, что когда чей-нибудь фонарь горит, я свой выключаю. Даже не знаю зачем; всё равно ж после смены Люда его на зарядку поставит. Чёрный провод от фонаря заходит в брезентовую сумочку с лямкой, чтоб носить её на плече. В сумочке аккумуляторная коробка фонаря и на ней цифра 16. Это – мой.

В заброшенных штольнях я фонарь, конечно же, включал и один раз в его свете увидел неземную красоту.

Смотрю и не пойму – что это оно там такое белое сверкает под кровлей среди этой подземной тишины. Описать невозможно, типа, чисто белая, клочкасто-лапчатая инопланетная структура, или из глубин океана, куда батискафы не доныривают, и в ней, как бы мелкие бриллианты под лучами фонаря переливаются. Красиво – аж жуть берёт.

А у меня в руке топор для проверки площаков на гнилость. Я топором сверху махнул и белое на пол упало. Смотрю – а вместо красоты большой плевок. Тут уже догадался – это плесень была.

Потом ещё такие же гирлянды попадались, но одни только коричневые – в наказание, что красоту убил.

Потом Чарлик вернулся из отпуска и на шахту поступил Вася. Он стал крепильщиком, а меня перевели в помощники машиниста камнерезной машины.

Ну, тут не так романтично и шума намного больше, а нос и рот надо завязывать от пыли. Зато—ба!—знакомые всё лица! Лом, лопата и кувалда...

Но всё это на первый взгляд непосвящённого.

Что же на самом деле производила шахта «Дофиновка» под негласным началом Самого Главного, он же Яковлевич?

Да, разное. Кому что.

Инженера шахты Пугачёва, с его пирамидально правильным носом, который возникал внизу раз в месяц минут на пять, интересовало только золото. Вернее золотой песок. Прицыкнет клыком в золотой коронке и у машиниста негромко спрашивает:

— Что, есть песочек сегодня?

После этого я начал в конце каждой смены вытряхивать песок из карманов робы – меня на золото не купишь! Тем более, что не знаю как превращать песок в презренный металл. Толик со второй машины, когда увидел от чего я избавляюсь, страшно изумился.

Но там из него точно золото изготовляли, а потом под видом алюминиевых отливок штабелевали в бурьяне рядом с общежитием. Точь-в-точь как слитки банковского золотого запаса, только алюминиевого цвета, для маскировки, конечно же.

Мастер мне почти прямым текстом об этом и сказал, когда мы с ним проходили мимо:

— Такая ценность, и никто не догадается поднять. Валяются тут.

А откуда и зачем на шахте по добыче камня возьмутся алюминиевые слитки?.

Что до кубиков, то это были души.

Пятая машина, где машинистом Гитлер, он же Адольф—ну, так его все звали—производила души людей.

Ваня, с первой, всё обижался, что в котловане, когда вытащат наверх его вагонки, то много кубика бракуют, а от Адольфа проходит всё подряд, хотя чуть ли не половина вывезенного на-горá с пятой машины – полный «бут». Но, если вдуматься, так оно и есть – многие человеческие души с изъянами бывают.

И что парадоксально, его тёзка—Гитлер—столько душ загубил, а этот их тут штампует, хоть и с большим процентом брака, да ещё над Ваней посмеивается.

Для кого пилят души остальными машинами я могу только догадываться. Архангелам? Демонам? Титанам?

Именно это больше всего меня и удручало – моё невежество. Да, я чувствовал свою избранность, но оставался до слёз безграмотным избранным. Типа, пешка в игре, правила которой знают все кроме тебя. Продвижение к пониманию шло наощупь, по наитию.

Иногда случались озарения, как в том случае, когда после смены я поехал на грузовике в Новую Дофиновку за съестным на завтрашний обед.

В кузове среди остальных находилась пожилая работница шахты с косынкой на голове. Грузовик как раз отъезжал от общежития и тут в дверях показалась бессарабка с ребёнком на руках.

— Ой, какая деточка-красавичка!– произнося эти слова, пожилая женщина в кузове распустила косынку у себя на голове и снова её завязала, но как-то уже по иному.

Домой я вернулся через поля вдоль лесополосы. Я зашёл в свою комнату, но отдыхать не получалось – годовалая девочка бессарабской семьи захлёбывалась визжащим криком, а её мать, не зная как унять ребёнка, носила её по коридору – из конца в конец, качала на руках, приговаривала «а-а-á!», но ничего не помогало.

Я плохо переношу детский плач, но общежитие не электричка, где можно перейти в другой вагон. И вдруг мне вспомнилась как попутчица по кузову перевязала свою косынку на другой манер, нахваливая этого, тогда ещё молчавшего ребёнка.

Я вышел в коридор и молча, но упорно глядя на мать, вынул платок из кармана, расправил его и снова сложил, но уже на другую сторону, после чего вышел за водой к колодцу.

Когда я вернулся, женщина стояла в коридоре и с благодарностью смотрела на меня; девочка у неё на руках была совершенно спокойна – на голове у неё появилась косынка завязанная узелком на лбу.

Бинго!.


стрелка вверхвверх-скок