автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ парад планет

страница с матом

Иногда кровля начинала «капать» или «дождить».

Это когда она трещит и трескается и от неё отрываются и падают вниз куски породы. Типа обвала, но не наглухо.

Чарлика у меня на глазах привалило, когда вытаскивал очередной площак. Но ему повезло, он лежал на песке между стеной и кладкой, под самым потолком, и отделившаяся от кровли плита не имела места для разгона. Просто мягко так легла ему на грудь.

Не очень большая, полметра на полметра и толщиной всего сантиметров десять.

Он тут сразу вспомнил про Алика-армянина. Когда у того над головой «задождило», тот метров шестнадцать пятился назад. Бегом, конечно. Просто развернуться времени не оставалось. Кровля трещит и валится, догоняет.

Так задом наперёд и бежал, выкрикивая при этом:

- Ебал шахту! Ебал деньги!

Но кто? — вот в чём вопрос.

Так что «кровля» шахты это вовсе не крыша...

Кроме действующих штолен, в шахте есть ещё и заброшенные, это где пласт хорошего камня выработан и дальше углубляться смысла нет.

Ход в такие штольни замуровывают бракованным кубиком, который называется «бут», но его кладут уже не насухо, а на растворе, чтоб сквозняки не получались.

Правда, не все выработанные штольни замурованы.

Однажды мастер показал мне аварийный выход. Через такой же вот незамурованный ход штольня вывела в бывший стволовой тоннель, где когда-то вагонки таскали лошадьми, и тот тоннель выходит тоже в котлован, только повыше нынешнего.

Так и у того, выработанного тоннеля тоже имеются свои штольни.

Когда Чарлик в отпуск ушёл и я остался в крепильщиках один, то из тех штолен площаки добывал.

Однажды возвращаюсь на новую половину шахты, в штольню четвёртой машины, весь из себя такой гордый — ну, как же! — в одиночку бревно припёр; ещё и острю тупым концом:

- Для вас по спецзаказу из Рио-де-Жанейро!

Бревно с плеча сбросил, а оно — хрясь! — и ровно надвое; слишком древний материал.

Потом ещё про меня стали сплетни распускать, будто я по заброшенным штольням без фонаря шастаю.

Это из-за того, что когда чей-нибудь фонарь горит, я свой выключаю. Даже не знаю зачем; всё равно ж после смены Люда его на зарядку поставит.

Чёрный провод от фонаря переходит в брезентовую сумочку с лямкой, чтоб носить её на плече. В сумочке аккумуляторная коробка фонаря и на ней цифра 16. Это — мой.

В заброшенных штольнях я его, конечно же, включал и один раз в его свете увидел неземную красоту.

Даже не понял что это оно такое белое сверкает под кровлей.

Описать не берусь — чисто белая, клочкасто-лапчатая инопланетная структура, или из глубин океана, куда батискафы не доныривают, и в ней, типа, мелкие бриллианты под лучами фонаря переливаются.

Красиво, аж жуть берёт.

А у меня в руке топор для проверки площаков на гнилость. Я топором сверху махнул и белое на пол упало.

Смотрю — а вместо красоты большой плевок.

Тут только догадался — это плесень была.

Потом ещё такие же гирлянды попадались, но уже только коричневые — в наказание, что красоту убил.

Потом Чарлик вернулся из отпуска и на шахту поступил Вася. Он стал крепильщиком, а меня перевели в помощники машиниста камнерезной машины.

Ну, тут не так романтично и шума намного больше, а нос и рот надо завязывать от пыли. Зато — ба! — знакомые всё лица! Лом, лопата и кувалда...

Но всё это на первый взгляд непосвящённого.

Что же на самом деле производила шахта «Дофиновка» под негласным началом Самого Главного, он же Яковлевич?

Да, разное. Кому что.

Инженера шахты Пугачёва, с его пирамидально правильным носом, который появлялся внизу раз в месяц, а наверху и того меньше, интересовало только золото. Вернее золотой песок.

Прицыкнет клыком в золотой коронке и у машиниста негромко спрашивает:

- Что, есть песочек сегодня?

После этого я начал в конце каждой смены вытряхивать песок из карманов робы — меня на золото не купишь! Тем более, что не знаю как превращать песок в презренный металл.

Толик со второй машины, когда увидел от чего я избавляюсь, страшно изумился.

Но из него там точно золото изготовляли, а потом под видом алюминиевых отливок штабелевали в бурьяне рядом с общежитием.

Точь-в-точь как слитки банковского золотого запаса, только алюминиевого цвета, для маскировки, конечно же.

Мастер мне почти прямым текстом об этом и сказал, когда мы с ним проходили мимо:

- Такая ценность, а никто не догадается поднять. Валяются тут.

А откуда и зачем на шахте по добыче камня возьмутся алюминиевые слитки?

Что до кубиков, то это были души.

Пятая машина, где машинистом Гитлер, он же Адольф — ну, так его все звали — производила души людей.

Ваня, с первой, всё обижался, что в котловане, когда вытащат наверх его вагонки, то много кубика бракуют, а от Адольфа проходит всё подряд, хотя чуть ли не половина вывезенного на-горá с пятой машины — полный «бут».

Но, если вдуматься, так оно и есть — многие человеческие души с изъянами бывают.

И что парадоксально, его тёзка — Гитлер — столько душ загубил, а этот их тут штампует, пусть и с большим процентом брака, да ещё над Ваней посмеивается.

Для кого пилят души остальными машинами я могу только догадываться.

Архангелам? Демонам? Титанам?

Именно это больше всего меня и удручало — моё невежество.

Да, я чувствовал свою избранность, но оставался до слёз безграмотным избранным. Продвижение к пониманию шло наощупь, по наитию.

Иногда случались озарения, как в том случае, когда после смены я поехал на грузовике в Новую Дофиновку за съестным на завтрашний обед.

В кузове среди остальных находилась пожилая работница шахты с косынкой на голове. Грузовик как раз отъезжал от общежития и тут в дверях показалась бессарабка с ребёнком на руках.

- Ой, какая деточка-красавичка!- произнося эти слова, пожилая женщина в кузове распустила косынку у себя на голове и снова её завязала, но как-то уже по иному.

Домой я вернулся через поля вдоль лесополосы.

Я зашёл в свою комнату, но отдыхать не получалось — годовалая девочка бессарабской семьи захлёбывалась визжащим криком, а её мать, не зная как унять ребёнка, носила её по коридору — из конца в конец, качала на руках, приговаривала «а-а-á!», но ничего не помогало.

Я плохо переношу детский плач, но общежитие не электричка, где можно перейти в другой вагон.

И вдруг мне вспомнилась как попутчица по кузову перевязала свою косынку на другой манер, нахваливая этого, тогда ещё молчавшего ребёнка.

Я вышел в коридор и молча, но упорно глядя на мать, вынул платок из кармана, расправил его и снова сложил, но уже на другую сторону, после чего вышел за водой к колодцу.

Когда я вернулся, женщина стояла в коридоре и с благодарностью смотрела на меня; девочка у неё на руках была совершенно спокойна — на голове у неё появилась косынка завязанная узелком на лбу.

Бинго!.


стрелка вверхвверх-скок